– Ребят похоронить как полагается, – приказал Ференц.
– А нехристей? – спросил один из солдат.
Граф усмехнулся:
– Отрубите головы и развесьте на деревьях. Пусть все видят, что бывает с врагами Надашди.
– Раненых добить?
– Не надо. Тащите их в деревню, там повеселимся.
Тихо было в Урмисе, испуганные люди прятались по домам. С хохотом, с криками вошли в селение победители. Выволокли из домов всех – от мала до стара, приказали накрывать столы прямо посреди улицы.
Полдня горели костры, жарилось на них мясо. Вино, сыр, хлеб – все, что было в Урмисе, снесли жители к столу. Женщины и дети покорно прислуживали солдатам. Те пили, ели, но до поры сдерживали пыл – знали: граф Надашди любит первым начинать настоящее веселье.
Под ногами пирующих победителей лежали раненые турки. Истекали кровью, стонали. Никто не обращал внимания – от мучений врага праздник только слаще.
Под вечер, когда солнце склонилось к горизонту, а солдаты осоловели от выпитого, Ференц приказал:
– Приведите мне священника.
Двое солдат приволокли нестарого еще мужчину в черной рясе, толкнули его, так что тот упал на колени, прямо перед графом.
– Что ж ты, святой отец, – недобро прищурился Надашди, – вроде должен христианскую веру оборонять, а сам туркам служил?
Священник попытался встать, но руки солдат давили на его плечи. Тогда он поднял голову и прямо взглянул в глаза командира:
– Я служу лишь господу. Даже турецкие безбожники не трогают ни храмы, ни их служителей.[6]
– Так это потому что нет их вере никакого ущерба от таких как ты! – расхохотался Ференц. – Нет в твоем храме бога, и ты не святой отец! Предатель ты!
– Не суди, и судим не будешь, сын мой…
Граф склонился над священником, хлопнул его по плечу, схватил за подбородок, заглянул в лицо:
– Ты еще молод. И руки у тебя сильные. Почему не бил турок?
Священник молчал. Ференц брезгливо поморщился:
– Отрубить ему голову.
Завыли женщины, закричали дети.
Удар сабли – обезглавленное тело служителя свалилось в пыль. Вслед за тем казнили раненых турок – посадили на кол посреди селения.
– Привести мужчин, – приказал граф.
Всего, от мальчиков двенадцати лет, до стариков – набралось человек тридцать. Ференц обошел дрожащую толпу, остановился напротив мужчины лет сорока, бросил отрывисто:
– Почему вас так мало? Остальные где?
– На войне, – хмуро ответил тот.
– На войне? – издевательски переспросил граф. – Только вот за кого воюют? Не за турок ли?
– Пощадите! – к Ференцу подбежала немолодая женщина, рухнула в ноги. – Пощадите Петра! Больной он, падучая у него. Не может воевать…
– Твоя? – граф кивнул на несчастную.
Мужчина угрюмо кивнул.
– Старовата, не пойдет. Дочки есть?
Петр молчал.
– Не скажешь? Не надо. Сами выйдут. – Надашди занес саблю над головой женщины.
Из толпы, едва держась на ногах от ужаса, вышла молодая девушка. Ни слова не говоря, встала перед графом.
– Хороша. Для моих гайдуков. Берите, ребята.
Хохочущие солдаты схватили подарок. В клочья порвали одежду, повалили на землю. Мать рванулась спасти, заслонить – ее небрежно отшвырнули, рубанули саблей по шее. Захлебываясь кровью, она поползла защитить дочь. Не доползла – рухнула в агонии. Из-под тела ее расплывалась большая лужа, подобралась к косам распятой на земле девушки, окрасила их красным.
Петр бросился на графа с кулаками, с ненавистью выкрикнул:
– Будь ты проклят! За что? Мы же не враги, мы тоже венгры!
– Венгры? – захохотал граф. – Пять лет туркам служили – и венгры? Нет, венгры бы сражались!
По его приказу солдаты согнали всех мужчин в один дом и заперли. Потом началось самое главное развлечение.
Долго раздавались над деревней крики женщин и детей. Земля стала скользкой от пролитой крови.
– Под турками были, теперь под моими ребятами побудьте, – смеялся Ференц. – А мужики ваши, трусы, пускай смотрят.
На рассвете тех, кто выжил после пирушки победителей, швырнули к запертым мужчинам. Граф собственноручно поднес факел к соломенной крыше, подпалил дом со всех четырех углов.
Когда стихли вопли, а воздух наполнился жирным, с запахом паленого мяса, дымом, в селение влетел вестовой.
– Письмо для господина Надашди.
Ференц вскрыл конверт окровавленными руками, прочел, стиснул зубы. От веселья не осталось и следа. Черные глаза заблестели, по щеке скатилась слеза.
Он вышел, не оглядываясь. Приказал подать коня. Душа рыдала от боли. От тоски по той, которая дала жизнь, вырастила, любила беззаветно, и ушла, не попрощавшись. От любви и благодарности к той, что всегда ждала с войны, и сейчас сидела подле тела его матери.
6
Во время турецкой экспансии захватчики не пытались насаждать в Венгрии мусульманство либо как-то еще прививать свою культуру. Турки ограничивались использованием венгерских территорий в качестве колоний.