Ещё Смоленцеву показалось странным, что Рубайло с Пандусом не попросили у него денег.
Парни удалялись в направлении троллейбусной остановки.
«Чего они, реально на троллейбусе замыслили ехать?»
Рубайло на ходу базарил по мобильнику.
«Неужели все по новой закрутится?» — У Смоленцева заныло сердце, он расстегнул две верхние пуговицы черной рубашки, надетой по поводу траура, растер левую сторону груди.
У поворота тормознул темно-синий новенький внедорожник с тонированными стеклами, парни уселись в него на задние сиденья.
«Чья это “Мицубиси-паджеро”? Чего это за крутая тачка? Не видел я такой в городе», — озадачился Смоленцев.
Номеров с такого расстояния и с такого ракурса он, естественно, рассмотреть не смог.
11
31 декабря 1999 года. Пятница.
12.00 час. — 13.00 час.
— Разрешите, Вадим Львович? — Давыдов приоткрыл дверь в кабинет и.о. начальника КМ.
Птицын зазывающе махнул рукой, сразу указал на стул.
— Падай, Денис, смотри, чего творится.
С экрана громоздкого александровского «Рекорда-В312», стоявшего в допотопной стенке из ДСП[48], смотрел Президент Ельцин. Позади его возвышалась густая красавица-ель, украшенная несколькими стеклянными шарами, слева — свернутый президентский штандарт.
Ельцин говорил медленно, как робот, с обычной гнусавинкой:
— Вот этот день и настал… Дорогие друзья, дорогие мои, сегодня я последний раз обращаюсь к вам с новогодним приветствием… Но это не всё: сегодня я последний раз обращаюсь к вам как Президент России. Я принял решение, долго и мучительно над ним размышлял… Сегодня в последний день уходящего века я ухожу в отставку…
Ельцин выглядел напряженным, лицо его напоминало застывшую алебастровую маску. Выражения глаз в заплывших глазах-щёлочках разглядеть было невозможно. Он выговаривал слова очень старательно, будто иностранные, но на тех, что посложнее — «конституционный», «прецедент», «цивилизованный» — дикция все равно его подводила.
Когда он попросил у народа прощения, Давыдов насмешливо хмыкнул:
— Во артист!
Птицын метнул на него сердитый взгляд, прижал к губам палец.
— Тиш-ше…
Внимательно дослушав выступление Ельцина до конца, он убавил звук и обратился к начальнику РУБОПа:
— Твое мнение?
— Значит, так надо. — Давыдова трудно было вытащить из образа простоватого деревенского парня.
Впрочем, помолчав, рубоповец все-таки высказался:
— А чего, Борис Николаевич — мужик прикольный. Как он оркестром дирижировал! Опять же Указ двенадцать двадцать шесть подписал. Толк был!
Птицын кивнул, толк имелся, и немалый. Указ № 1226 от 14 июня 1996 года «О неотложных мерах по защите населения от бандитизма и иных проявлений организованной преступности» был издан как нельзя вовремя. Когда девятый вал блатного беспредела захлестывал страну, милиции наконец-то позволили работать. Бандюков разрешили задерживать в качестве подозреваемых на целых тридцать суток. Вместо трех! А за тридцать суток можно крепкую доказательную базу сколотить. Указ напрямую запрещал применять к членам ОПГ подписку о невыезде или залог, мера пресечения отныне им избиралась единственная — арест. Много еще толкового содержалось в этом Указе. РУБОПы тогда стали прилично финансировать, появился транспорт, бензин, оргтехника.
По всей России-матушке принялись щемить бандитов нещадно, в Остроге их почти под корень извели, все сидели. Не то что сейчас!
— Жаль, что отменили Указ в девяносто седьмом, — ностальгически вздохнул Птицын.
— Воровской ход! — На сей счёт у Давыдова имелось устоявшееся мнение.
И.о. начальника КМ не стал разубеждать майора, он и сам полагал, что без криминального лобби в верхних эшелонах власти при отмене превосходно зарекомендовавшего себя Указа не обошлось.
— А про преемника, Вадим Львович, вы чего думаете?
Птицын одернул лацканы выходного двубортного пиджака:
— Кэгэбэшник. Они все на шифре. Говорит правильно. Посмотрим, Денис, тут от нас с тобой ничего не зависит. Давай лучше покалякаем о делах наших скорбных. Только сначала — по граммульке. Ты как?
— Немножко можно.
— Ну я тебе много и не налью, а то разбуянишься. Вертушок поверни на двери, не сочти за труд.
Птицын выставил из сейфа на приставной столик бутылку коньяка «Пять звездочек», две пузатенькие хрустальные стопки, блюдце с тонко порезанным лимоном, ещё одно — с фисташками. Аккуратно разлил по стопочкам.