Правда, генконсулу Девитту Пулю вся эта история обернулась большой неприятностью: большевики ему выразили недоверие[25], хотя и не предложили убраться из страны. Сравнив свое положение со случаем Бари, Локкарт не смог сделать для себя утешающего вывода…
Наступили мрачные осенние дни с нудными дождями. Мокрый ветер завывал у кремлевских стен. Локкарт не гулял, предпочитал раскладывать пасьянс. За этим занятием и застал его однажды Петерс, который снова заговорил о собрании в американском консульстве 25 августа. Не пожелал бы Локкарт во имя истины все же прояснить характер собрания? Нет, он не желал! Снова говорил о своей безгрешности, о предвзятости ЧК. Вопрошал: мол, какой здесь заговор, когда в нем один человек? Ваши газеты прожужжали уши: заговор Локкарта, заговор Локкарта!
Петерс посоветовался с Дзержинским, решили, что им ничего не остается, как припереть Локкарта к стенке.
Когда из особняка Берга привезли изъятые во французской миссии бумаги, при первом же их осмотре обнаружили письмо Маршана к президенту Франции. Давно ЧК не имела такого прямого свидетельства творимого союзниками в России! Пригласили самого Маршана на Лубянку. В допросе не было никакого резона — с ним хотели просто поговорить. Но не вышло и разговора. На коллегии ВЧК Петерс так доложил о встрече с французским журналистом: «Он был взволнован до безумия, почти плакал от возмущения, что союзники, и особенно французы, призванные спасти Россию, строили предательские планы взрыва мостов и поджога продовольственных складов». Петерс добавил, что, конечно, журналист большой ребенок, наивен, он «думал, что Пуанкаре не знает, что делают его представители в России; в своей наивности он не понял того, что все поджоги, подрывы — все это делается под непосредственным руководством Пуанкаре и Ллойд Джорджа».
Подлинник письма передали в следственную комиссию, фотографию письма — в газету «Известия», которая и напечатала письмо Маршана[26].
Локкарт долго перечитывал газету. Несомненно, письмо французского журналиста не подделка, согласился он. Однако француз преступил все границы дозволенного. Маршан своеобразно интерпретировал смысл Советского правительства, чья-де «поразительная государственная энергия, должен сознаться, — писал он, — теперь проявилась перед лицом самых ужасных затруднений». Это правительство, по мнению Маршана, заслуживает своего названия — «отнюдь не анархического и бессильного, но революционного в государственном, в высшем смысле этого слова… большевики повсюду, где они свергались как власть, возрождались, благодаря народному повстанческому движению». Политика союзников в этой несчастной стране ведет к «углублению анархии и обострению голода и гражданской войны, белого и красного террора». И это писал бывший редактор «Фигаро»! Локкарт успокоил себя шатким доводом: «Маршан, эта истеричка, перешел на сторону большевиков, очевидно, ЧК уплатила ему больше, чем «Фигаро». Скотина!..» Вечером записал: «Мною овладел приступ пессимизма».
Каждый день приносил новые данные, показывающие, что скрывалось за емким выражением «заговор Локкарта». Историки справедливо скажут «о первостепенной и неизбежной ответственности британского правительства за планирование и осуществление нападения на Советскую Россию»[27]. Не оставались в тени и Соединенные Штаты. Преступный союз Великобритании, Франции и Соединенных Штатов, направленный против Советской России, был и естественным, когда заговорщики тянулись друг к другу в едином стремлении свергнуть Советскую власть, и странным… Странным потому, что часто капитаны от каждой стороны, подобно героям известной басни Крылова, конкурируя друг с другом, стремились именно своим путем продвинуть пиратский корабль заговора вперед… Выражение «заговор Локкарта» не совсем точное, чтобы дать представление о его истинном размахе.
Соединенные Штаты были не менее лицемерны, чем другие союзники. «Правительство Соединенных Штатов использует все возможности, чтобы обеспечить России снова полный суверенитет в ее внутренних делах и полное восстановление ее великой роли в жизни Европы и современного человечества», — провозглашал в своем послании президент Вильсон в марте 1918 года. А государственный секретарь Лансинг (месяцем позже) неофициально уточнял: «Позиция США основывается на возможности интервенции в России». Для тех, кто хотел еще большей ясности, полковник Хауз (советник Вильсона) в феврале 1919 года неофициально рубил по-солдатски: «Главное, о чем речь, — это как наилучшим образом нанести поражение большевикам».
25
По делу В. Бари за приговором последовало еще и частное определение: «Московский революционный трибунал, обсудив неисполнение высокоавторитетным учреждением США, его московским консульством, поручительства… постановил: Московское североамериканское консульство, представленное Пулем и Лерсом, считать укрывателем преступника, содействовавшим побегу Бари, обманувшим доверие рабоче-крестьянской власти в России, привлечь которого к ответственности сможет один только американский народ».