– Если ты не скажешь мне, зачем твой граф скупает воск, а я должен искать этот дуб, – я иду в приказ и, тысяча мать, скажу, что ты помогаешь делать штемпели для запрещённых денег, и не хочешь ли тогда supplice des batogues или du grand knout?[121]
Тогда господин подмастерье Лежандр стал смирен и сказал так:
– Воск для рук и ног, а дуб для торса.
И они помолчали, а Лебланк стал думать и смотреть на Лежандра, и долго думал, а подумав:
– Э, – сказал он тогда спокойно, – значит, наверху в самом деле собираются отправиться к родителям? Не беспокойся, я уже делал один такой торс.
Потом он утёр усы и сказал:
– Меня вс/ это не касается, я прямой человек и не люблю людей, когда они кривят. Я тебе дам бутылку флорентинского и пачку табаку брезиль, он лучше виргинского. Меня это не касается. Я заработаю ещё тысячи три франков, и я уезжаю из этой страны. Пино такой же мастер, как я. Только он режет рокайли, а я всё. И я режу на камне, что ты мог бы знать, если бы интересовался, а он только на дереве. А дуб такой действительно трудно найти.
Тут подмастерье, господин Лежандр, стал насвистывать и запел тонким голосом французскую песню, что он – ран-рон – нашёл в лесу девицу и стал её щекотать, всё дальше и больше, а потом её и совсем ран-рон, а господин Лебланк говорил о дереве сесафрас, которого в России нет, потом заплакал и произнёс из оды Филиппа Депорта[122] на прощанье с Польшей:
потому что в мыслях своих увидел, как заработал свои тысячи франков (и не три, а все пятнадцать), и как он уезжает в город Париж из этого болота. А что Польша, что Россия – было ему всё равно.
И тут во второй палате появился Иванко Зуб, он же Иванко Жузла, или Труба, или Иван Жмакин. Он прошёлся лёгкой поступочкой по второй палате, посмотрел, что и как, и прошёл мимо, но его остановил один портной мастер и сказал ему:
– Стой! Твой лик мне знакомый' Ты не из портных ли мастеров?
– Угадал, – сказал Иванко, – я и есть портных дел мастер, а чего это немец поёт? – и кивнул головой на Лежандра, и мигнул знакомому ямщику, который хлебал квас, и опять выплыл из палаты своей лёгкой поступочкой.
А за вторым столом действительно сидел немец и пел немецкую песню.
Это был господин аптекарский гезель[124] Балтазар Шталь. Он сюда пришёл из Кикиных палат, из куншткаморы, и он был до того худ и высок, веснушки по всему лицу, что все его знали в Петерсбурке. Но он не часто бывал в фортине. Он состоял при куншткаморе для перемены винного духа в натуралиях. В год уходило на эти натуралии до ста вёдер вина, из которого сидели винный дух[125]. И потому, что он переменял этот винный дух, он, гезель, весь пропах этим духом. А теперь сидел в фортине, и против него сидел другой гезель, от славного аптекаря Липгольда, из врачёвской аптеки, с Царицына Луга, и тот был старый немец, то есть почти русский. Уже его отец родился в Немецкой слободе на Москве, и поэтому его звание было: старый немец. Он был ещё молодой.
Господин Балтазар спел песню, что он то стоит, то ходит, и сам не знает куда, – и объяснил наконец своему товарищу, старому немцу, что он для того пришёл в фортину, что уроды выпили весь винный дух. Он ругал их. Уродов было всего четыре человека, и главный урод был Яков, самый из них умный, и Балтазар поставил его поэтому командиром над всеми уродами, которые дураки. Никогда этого не случалось с ним, чтобы он так брутализировал[126] или показывал дурные тентамина[127], вплоть до вчерашнего великого гезауфа[128], когда он, Балтазар Шталь, нашёл к утру всех уродов почти больными от гнусного пьянства, и ещё должен был ухаживать за ними, потому что они натуралии.
Старый немец сказал тогда:
– Тссс! – и так выразил, что он понимает такое трудное положение Балтазара и порицает уродов.
Сегодня же, сказал Балтазар, – ввиду того что господин Шумахер[129] за границей и он, Балтазар, теперь заменяет этого великого учёного (а дело это великой государственной важности, но лучше об этом не говорить, потому что в двух банках стоят у него особо такие две человеческие головы, о которых ни слова, и если эти натуралии испортятся, тогда начнётся такое, что лучше об этом не думать), – он пошёл на квартиру господина архиятера Блументроста – для того чтобы рапортовать и просить нового винного духа, так как старый уроды выпили до капли.
Старый немец сказал тут: «О!» – и так выразил одновременно, что уважает таких знаменитых лиц и сожалеет, что все они принуждены утруждать себя из-за уродов, но что он не желает подробностей о каких-то государственных головах.
122
Депорт Филипп – французский поэт XVI в. «Поэт лёгкого нрава, придворный куртизан. Увязался в Польшу за герцогом Анжуйским, которого в Польше выбрали королём. Польша ему не понравилась, и он, уезжая, написал эти стихи. Лебланк, видно, школяром когда-то читал или слышал этот стих». (Примеч. автора.)
129
Шумахер Иоганн (Иван Данилович) (1690 – 1761) – учёный из Германии, в Петербурге жил с 1714 г . Был смотрителем Кунсткамеры и библиотекарем.