Немцы смущались. Бокалы, налитые до краёв, брали бережно, пробовали духовитый напиток вежливо, не морщась. Губернатор указывал вдаль – там Пальмира. Близился Васильевский остров, необжитой конец его, дикий сосняк. Из него – пламенем лесного костра – вырывалась и рдела на солнце красная железная крыша княжеского дворца. Золотой каплей повис шпиль церкви Петра и Павла.
– Сады, господа! Сады Семирамиды…
Спохватился, при чём они тут? Те, помнится, висячие.
– Зимы, господа, не бойтесь! Пустяки! Иной год ни снежинки…
Врал и не мог окоротить себя. Нервность причиной. Робеют гости или обижены чем-то? Сковало языки – даже водка не пробрала. Ни слова дельного – одни пустые политесы. Что варится в учёных мозгах?
– Светлейший принц!
Бильфингер[330], магистр философии и физики. Он особенно раздражал – в морщинах дряблого лица, глубоко прорезанных, едкая застывшая издёвка. Старший и самый знаменитый.
– Холод нас мало беспокоит, – услышал князь. – Это наименьшее из зол.
– А наибольшее?
– Война, мой принц. Монстр, который губит не только тела людей, но и души.
Газеты пророчат – Россия нападёт на Данию. В таком случае неизбежно и столкновение с англичанами. Царский флот – грозная сила. В пути пришлось убедиться: стояли, пропуская армаду. Когда столько пушек, они, бывает, палят сами.
Оживились книжники, закивали. Ах, вот чем пришиблены! Трепещет Европа. Князь приосанился, поставил ногу на мортиру – две дюжины сих орудий окаймляют палубу фрегата.
– Войны не будет, господа!
Затем уместным счёл рассердиться. Врут газеты. Всемилостивейшей нашей императрице война противна, ничего так не жаждет, как жить в мире со всеми державами. Подлые газетиры! Светлейший снял ногу с мортиры, оперся о барьер, пальцы коснулись Андреевской звезды, скользнули вниз, погладили орден датский – Белого слона.
– Пушки безмолвствуют, господа. Мешать вашим трудам не посмеют.
Предложил перейти на нос судна, дабы не упустить сюрприз. Петербург является приезжим внезапно, из лесных чащоб и вод. На галерах, стоявших в устье Невы, подняли вёсла. Столица развёртывала вельможные фасады, заиграли куранты над крепостью – очень кстати. С пристани донеслась музыка.
Всё как надо.
Сдал гостей Блументросту с облегчением. Направил ладью к Зимнему.
– Ну-ка, ребята, походную!
Напрягая тенорок, подтягивал гребцам, подставлял ладонь брызгам, смачивал горячий лоб. «Дрожит перед нами Европа, дрожит». Сказал гребцам, подмигнув доверительно, свойски.
Во дворце разминулся с Ягужинским, тот качнулся в коротком поклоне, словно клюнул. Куда совал пронырливый нос? Идёт от царицы…
– Эй, Александр!
Предчувствие не обмануло. Так и есть – был Пашка, напортил, настроил её открыть Академию немедля, отпраздновать. Пятерых в академики, поздравить, обласкать, мало их, зато первые, самые смелые.
– Он нарочно в пику мне, Пашка… Насмешить людей, матушка. Съедутся все, тогда уж…
Упрямится владычица – подай ей праздник в Летнем саду, при народе, как хотел Пётр. И где остальные, сколько их ждать?
– Я умру раньше.
– Типун тебе, – испугался Данилыч.
Уступила, бранясь и жалуясь. Так и быть, торжество потом, но принять приезжих она должна. Да, в Летнем, со всеми онёрами[331].
Несколько дней профессора отдыхали – секли дожди. Пятнадцатого августа разведрилось. С утра – словно глашатай весть прокричал – к саду потянулись горожане. Ворота открылись, чисто одетые допускаются, хотя и с отбором, стражи придирчивы: купца, старшего мастерового оглядывают испытующе, подозрительно прощупают – нет ли за пазухой либо в кармане какого припаса, режущего или стреляющего. Сегодня впустили немногих. Прочие жмутся к решётке. На центральной площадке, у фонтана, белым полукругом столы, на них прохладительное, вино, вазы с фруктами. Невиданно крупные яблоки, груши да ещё диковинка – плоды жёлтые с зычным румянцем, круглые, невесть откуда.
– Персики, – сообщает кто-то.
– Вона! Из Персии привезли.
– Да не… Меншиков развёл.
При столах гвардейцы, похаживают, следят. Облизывайся, а рукам воли не давай.
Удивили горожан и пятеро иноземцев, появившихся во главе с придворным доктором. На генералов, на послов не похожи, кафтанишки тусклые, бедные. Гуляют по саду, сгибают спины перед статуями – молятся, что ли, поганским богам?
Гости наклоняются, читают надписи на мраморе, их поражает обилие скульптур. Екатерина просила обождать – нарочно, дабы насладились коллекцией Петра. Семь чудес света известны, и вот восьмое. Венера, творение первого века Христовой эры, белеет в открытом зеве грота, двое часовых стерегут обнажённую.
330
Бильфингер Георг Бернард (1693 – 1750) – немецкий учёный, работал в 1724 – 1731 гг. в Петербургской академии наук на кафедре логики, метафизики и морали.