Занят и без того…
В келье звездочёта аптекарские весы, пробирная посуда, химические снадобья и деньги из купеческих кошельков: заморские, из платы за лес, за пеньку, за кожи, ворвань, красную рыбу и прочие княжеские товары. Монета, подвергнутая испытанию, выдаёт свой секрет – ведь не всё то золото, что блестит. Сколько его в луидорах, в гульденах? Чей талер ценнее – любекский или, к примеру, бременский? Встречаются и фальшивые…
Эх, кабы можно было и человека так испытать – поскрёб, капнул кислотой и выявил, чего он стоит, сволочь или царю помочь!
Сегодня светлейший, взбираясь по гудящим дубовым ступеням, о денежном не помышляет. Что потянуло? Вряд ли мог бы ответить внятно. Забавно с Крекшиным. Наперёд не знаешь, как встретит, что брякнет. Нет, не шут домашний, другое тут . Дик действительно, от нынешних политесов далёк, язвит иногда…
Анахорет лежал на кровати – одетый, в хламиде, похожей на подрясник, босой. Вскочил, опустил ноги на половик, болезненно закряхтел, выпрямляясь, уминая кулаком поясницу. Сорок лет с небольшим, а корчит из себя старика.
– Обуйся! – сказал князь.
Ноги немыты, ногти черны, когтями торчат. Дух в каморе густой – лекарственный, чесночный, капустный. Пучки мяты, шалфея по стенам развешаны, на столе солдатский котелок, корки хлеба, деревянная ложка. Вот уже месяц как ударился в пост, в нарочитую нищету. Прежде серебряной ложкой щи хлебал с тарелки.
– Гляди, пресветлый… Владыка живота моего… Виждь болести мои!
– Скулишь, Пётр Никифорыч. На-кось вот… Для сугрева тела и души. Осень у ворот.
Данилыч кинул на кровать принесённый с собою дар – безрукавку, подбитую куньим мехом. И отдёрнул руку – Крекшин пытался поцеловать.
– Страждущий есмь, – гнусавил он, и опавшее лицо его с провалившимися щеками кривилось. – Виждь раны мои, гнойники мои, струпья мои!
– Тьфу! Изведёшь себя, на что ты мне нужен будешь? Сказал же, не возьмут тебя.
Тем и ранен. Изволь хлопотать за него, чтобы приняли… Прослышал, что приехали магистры, и заело его… Думает, просто… Замолвит словечко князь-благодетель, и баста…
– Ты пойми! Не то что я, царица не властна. Пойди, пойди к профессорам! Они по-немецки, по-латыни, а ты… Обхохочутся.
– Подавятся, – огрызнулся Крекшин.
Перестал ныть, задвигал острыми скулами, усами, бровями, и Данилыч хохотнул, до того потешен стал звездочёт – будто облезлый и воинственный кот.
– Ну, чего накропал?
Грозился уже храбрец – покажет, мол, немцам, русская голова не хуже варит. Гисторию нашу хотят писать? Шалишь, сами напишем! Он – Крекшин – положит к стопам благодетеля и к монаршим житие Петра Великого. Уже начал сей труд. Вся Европа будет читать и благоговеть, понеже у них там ни единого суверена, равного царю, не было и нет.
– Начинаю с зарождения его, – и Крекшин приосанился, словно на кафедру взошёл перед учёным собранием. – От зачатия его во чреве царицы Натальи Кирилловны.
Скользя пальцами по листкам, прикрыв глаза и раскачиваясь, забубнил:
– И когда понесла она, пришед к царю Алексею Михайловичу премудрый муж Симеон Полоцкой[343] и поздравил с сыном, кой имеет родиться. Ибо о том возвестила звезда, новая пресветлая звезда близ Марса. И рёк Полоцкой – вижу яко в зерцале сына твоего на престоле. Подобного ему в монархах не будет. Победоносец чудный, от меча его падут вси супостаты. И страны дальние посетит, и многая здания на море и суше создана будет, и многая…
– Звезда, говоришь?
– Звезда, – ответил Крекшин обиженно. – Повсюду видели, не токмо у нас.
– Сказки ты пишешь, гисторикус. Здания и виктории – всё звезда предсказала? Сочинил пустомеля некий, а ты поверил.
– Ну, может, и сказка, – протянул Крекшин и засмеялся мелко, лукаво. – А сочинили ведь, стало быть, нужна сказка. Нужна людям-то… Я тебе вот что скажу, князь, ты не сердись – сказка-то дороже науки.
– Пойди, пойди в Академию! – расхохотался Данилыч. – Просвети магистров!
– Не шучу, князь, ей-Богу, не шучу. Наука – она от книг, верно? А сказка от земли идёт. Как хлебный колос, как всякое растенье, как песня!
– Сказки для малолеток, Пётр Никифорыч. Великий государь нас из малолетства вывел, возросли мы нынче.
– Мало ли что… Народ наш, князюшка, наг и бос Он молитвой жив да сказкой. Отнимаешь звезду пресветлую? Почто отнимаешь? Что в ней худого? Чем душа питается? Цифирью одной, что ли? Звезду всяк запомнит. Я ведь ради славы великого государя, дабы сияло имя его… Яко звезда в небеси. Чудное житие его. Как в чужие земли ездил, как под Полтавой бился – я всё поведаю, все дела его, Богом вдохновенные.
343
Симеон Полоцкий (Самуил Емельянович Петровский-Ситнианович) (1629 – 1680) – белорусский и русский общественный и церковный деятель.