Кстати вспомнилась латышская поговорка. Счастливый смех колыхал царицу, вино выплеснулось на постель. Осушила до дна.
– Эта свадьба… Она прогремит на весь мир. Англия задрожит. Я скажу Александру.
Данилыч одобрил выдумку.
– Ловко, нашла, чем приманить. Породниться с тобой недурно. Прокормим Морица.
– Ты шутишь?
– Бог с тобой, ничуть!
– Александр. Если я не доживу… Увидят после меня наш флаг в Копенгагене. Мориц сделает.
– Повстречался я с ним. Аника-воин… Да нам бы не лезть покуда… Ну, коли заставят… Наги и босы, матушка, обнищали. Софью ему, говоришь? Битте, битте! Жених-то разборчив, поди. Скажет – царевну мне подайте! Елизавету отдашь ему?
– Отдам.
– Твоя воля
Сомнительно, чтобы клюнул Мориц и покорился России, – мечтает ведь сувереном стать в Курляндии. Выгнать его надлежит безусловно – только не в Питер. Иметь здесь соседом этого парвеню, да ещё притом окончательно распроститься с герцогством. Нет, милостивица, спасибо! Но спорить Данилыч почёл излишним – политичнее согласиться и даже польстить амазонке.
– Что ж, попытка не пытка. Постараемся заарканить маршала, подмога преважная нам. Я-то, дурак, не скумекал… Правда твоя, нашего полку прибудет. Стратег молодой, известный… От англичан мы всегда в опасности. Ладушки, ладушки… Кого же отправим в Курляндию?
Говорит как с ребёнком. Не замечает она. Забавляется, что ли, составляя разные прожекты, наступательные и брачные?
Поручить Левенвольде? Напрасно колеблется матушка – барончик смышлён, обходителен, пора приобщить его к государственным заботам. Про себя же Данилыч решил – провалит.
– Дворянство бы не пронюхало… Удержит барон язык за зубами? Ты внушай ему!
Напустил азарта, горячился, обсуждая подробности секретной миссии. Обещал подыскать расторопных спутников, охрану.
– Повезёт же Софье. – промолвил благодушно, передохнув – Вчера мужичка, сегодня графиня, завтра, смотришь, – герцогша. Тогда и мне окажи фавор.
Вскинула брови, ждёт. Расположенье доброе. Данилыч собрался с духом.
– Машку мою благослови!
– Изволь. За кого же?
Оживилась, в голосе ласка. Чует вину за собой. Данилыч, скрывая волнение, сказал:
– Коли угоден я тебе. Коли нужна моя служба… За царевича Машку.
Сердце подступило к горлу, билось отчаянно.
– Я рада, Александр.
Барьер перед сим прыжком представлялся высокий, – мало ли что ей взбредёт Князь опешил даже. Запас аргументы, выстроил их, просились на язык.
– Матушка! Раб твой, благодарствую, слов нет! Авантаж для меня великий И для тебя ведь…
Обязана усвоить – чем выше его престиж яко первого стража престола, тем ей, помазаннице, крепче на оном восседать. Возросшая власть Александра на благо, ибо позволит пресечь раздоры среди именитых, покарать заговорщиков, обуздать интриганов. Теперь, заручившись агреманом[389] её величества, он сообщит Рабутину. Вообще спешить с помолвкой не следует, акция серьёзная. Слух, правда, бродит уже, невесть кем пущенный, люди чешут языки. Что ж, тем проще выловить злоумышленников, а они вьются вокруг, норовят ужалить. Тьфу, гады ползучие! Ну, поплатятся…
– Эй, Александр! – прервала царица. – Младшая твоя… Тоже невеста. Ты думал?
«При столе был фельдмаршал Михаил Голицын…»
Армия его зимует в украинских куренях, он по обыкновению в столице. Коренастый, в тяжёлых ботфортах, он всё же набрался лоска, реверансы с польскими припаданиями отшаркивал перед Дарьей, Варварой. Дар поднёс экстраординарный – ларец киевской работы, окованный фигурным серебром с яхонтами. Неспроста… Начал робко и будто обжигаясь словами – просит дочь ясновельможного князя Александру за своего сына.
Дарья растрогалась, пустила слезу. Данилыч напомнил, что старшая ещё на выданье. Обещать Александру готовы, но предварительно, сроки в руце Вседержителя. Фельдмаршалу довольно сего, счастлив получить обещание.
– Я в пертурбации был, – сказал он откровенно. – Опоздал, поди, проворонил… Иностранный принц, поди, на примете.
– Обойдёмся, – бросил князь, покривившись. – Обойдёмся без принцев.
– Истинно, батюшка.
Дарье досталось потом за слезу.
– Ох, разуважил Голицын. Бова-королевич… В ножки пасть ему? Я обиды чинить не хочу, потому и обещал Александру, а то бы… Лукавец он. Как им, лордам запечным, милости добывать? Через меня только.
Домашним наказано – всякую почесть принимать как должное. Род голицынский при царе Горохе зачался, да что с того? Выше тот, кто сильнее. Тот, кого Пётр Великий призвал нести гераклово бремя обязанностей государственных. Знатность мерил годностью.