– Оно так, конечно, – сказал Матвеев. – А в какой губернии? Коли из моих – подавай! Выделим и по старому указу. А коли не моей губернии, проси особо государыню, и Пётр Андреич поддержать может.
– Охотно! Как своему не поноровить… Только слушай – не ворочайся, коли к нам переходишь.
– Какое тут ворочанье, Пётр Андреич! – чуть не сквозь слёзы выговорил, напустив на себя скорбное чувство, проходимец Ушаков.
– Ладно! Давай лапу… Стукнем на дружбу! Разнимай, Пётр Павлыч! Наш – так нашим и будем считать. Да тотчас и работу дадим на искус. Исполнишь?
– Почему не так, коли можем…
– Как не мочь, коли захочешь…
– Говорите.
– Баял ты, что пара новых господчиков здесь, чего доброго, окажется в приближенье. Так ты сведи-кась с ними знакомство, не тратя напрасно времени, да пощупай, как и что. Чего нам от них ждать? Как высоко могут летать, к примеру? Куда норовить стараются? Какие норовы с изнанки есть али открываются? Словом – разузнай и верно назначь – что за люди, чтобы меры взять: как их приручить что ли, али, не то, ножку подставить…
– Да как же тебе этих будет приручить, коли Сапегу смекаешь в ход пустить[49]? – спросил развязно Андрей Иванович.
– Мало ль что думается… Да не всё то удаётся, что думается! Ино и сдумал, да видишь – потерпеть может, и за другое можно попридержаться. Я к Сапеге не привязывался, а коли некого было подсунуть другого, надо было пустить и полячка, коли бы успеть только Сашке нос утереть. А коли слышим теперь про этих ловчаков и про то, что Сашка почуял, что они могут его против шерсти погладить да поотодвинуть от кое-кого подальше… можно и около них попробовать.
– Смотри, Пётр Андреевич, не дай маху только, – отозвался Шафиров.
– А что тебе? Тебе, словно, претят немчики, после того, как вас, умников – и тебя и Головкина – ласковый Остерман оттирать начал[50]? – со смехом ответил Толстой.
– Нет, я не думал об Остермане, теперь ему немцы лифляндские самому не с руки. Любит он связи водить со своими немцами, дальними. А подумал я, как бы этих Левенвольдов не прибрал к рукам сам Головкин? Теперь с Ягужинским породнился, так ино, где сам не успеет, зятя сунет, а тот без мыльца въедет куда угодно…
– Насчёт Павлушки, господа енаралы, не извольте сумненья иметь. Его милость, первое дело, с угощеньица однажды вечерком у графа Петра Андреича – рыльца не может людям показать… больно неказист: расквасил как-то. А другое дело, хотя бы и рыльце было в исправности, за проказы прошлогодней весны с доносцем[51] сидеть должен без шпаги. И сидеть будет молодцу столько, сколько Андрею Ушакову Господь Бог на душу положит!.. – с чувством собственного достоинства выговорил генерал-разыскиватель.
– Ого-го, какой же ты, парень, молодец! Дай же на тебя посмотреть взаправду! – крикнул граф Матвеев и подошёл к Ушакову – Так ты, голубчик, как видно, не зеваешь?! Да как тебе удалось разузнать про Павлуху, что это он смастерил потихоньку доносец на такого молодчика, как Монс? Мы думали и говорили даже, что из Кантемировских… Дуня, например…
– Да она-то само собою, а Павлуша, известно, Дуне поноровил, – ответил Ушаков Матвееву.
– Значит, и Чернышейкам теперь не лафа будет? То-то они и заехали в Белокаменную. Никого не принимают. Слух пустили, что Авдотья Ивановна на сносях. «От кого бы это? – подумали мы. – Нет ли потаённого кого-нибудь?» Ан тут вот чем пахнет… Отводец… чтобы покуда не тревожили…
И Матвеев стал ходить взад и вперёд по келье Петра Андреевича.
– А что, не слышно ль у вас было в Москве ещё кой-чего? – спросил с участием Толстой.
– Да что слышно? Мне вот из Ярославля, с Нижнего и из-за Костромы привезли разом три письмеца. Стал читать – гляжу, а все они как одно… слово в слово… Угрозы Сашке… Обвиненье его в предательстве отечества и в воровстве…
– Ну, то же, значит, что и к нам присылают… И вы говорите, вам доставлены с Волги? – спросил Шафиров.
– Да… оттуда, – ответил Матвеев и сел подле хозяина, ненароком взглянув на него. Тот с чего-то потупился и упорно стал глядеть в пол.
Ушаков мгновенно заметил это и принял к сведению.
На минуту воцарилось молчание.
– Так я, Пётр Андреич, относительно камер-юнкеров твоё поручение, знай, приложу всё своё старание выполнять… А ты будь завтра во дворце всенепременно сам, после полудня. Мы там должны, неотменно помни, встретиться. Я подам тебе челобитьице, и ты доложишь благочестивейшей и слово замолвишь насчёт усердия и прочего, чтобы направить дельце-то о дворах как следует. А я вам слуга вполне. Что повелите – всё готов. А теперь прощенья просим. Людей я сниму. А ты держи ворота на запоре да и пролазу с переулка вели забить на свой двор.
49
Сапега Ян – один из представителей боярско-магнатского княжеского рода в Великом княжестве Литовском и Речи Посполитой. Оппозиция хотела использовать расположение к нему Екатерины в борьбе с Меншиковым.
50
Остерман Андрей Иванович (Генрих Иоганн) (1686 – 1747) – знаменитый русский дипломат. Родился в Вестфалии, в Россию приехал в 1704 году. Быстро приобрёл доверие Петра I и стал переводчиком, а затем секретарём Посольского приказа. Стал бароном после того, как добился, вместе с Брюсом, заключения Ништадтского мира в 1721 году. Был советником Петра и в делах внутреннего управления, в частности, по его указаниям составлена «Табель о рангах». При Екатерине I был назначен вице-канцлером и стал членом Верховного тайного совета. После ссылки Меншикова он не потерял своих должностей. Особенное влияние имел позднее на императрицу Анну Иоанновну и Анну Леопольдовну.
К России и русскому народу относился свысока, умел пользоваться знатными людьми для достижения своих целей. Его считали «искусным кормчим». При Елизавете Петровне был сослан.
51
П. И. Ягужинский сыграл одну из главных ролей в деле Монса, написав на него тайный донос.