«Скрытность царствующей императрицы (Екатерины) и храбрость ее во время переворота говорят о том, что это – правительница, способная задумывать и осуществлять крупные акции… Но императрица, иностранка по происхождению, вовсе не дорожит Россией… ей нужно быть очень сильной, чтобы удержаться на троне, которым она обязана не любви своих подданных и не уважению к памяти отца своего… Вам уже известно, и я еще раз недвусмысленно повторяю, что моя политика по отношению к России состоит в максимальном отстранении ее от европейских дел. Распри внутри российского двора не дадут этой стране возможности играть значительную роль, как того желали бы некоторые правительства».
Позже герцог де Шуазёль напишет своему послу в Санкт-Петербурге:
«Нам известно враждебное отношение этого двора (российского) к Франции. Король (Людовик XV) настолько презирает правительницу этой страны, ее чувства и ее поведение, что мы не намерены предпринимать никаких шагов к изменениям. Король полагает, что ненависть Екатерины II гораздо почетнее, чем ее дружба».
Екатерина и сама понимает ненадежность ее положения и хочет как можно скорее упрочить почву под ногами. Она проявляет мудрость, сохраняя у руля правления государственных деятелей, стоявших на этих постах при Елизавете и при Петре III. Так, граф Михаил Воронцов, хотя и выступал всегда против нынешней государыни, оставлен ею на посту канцлера. Что касается Никиты Панина, которому поручила она департамент внешней политики, то он искренне предан ей, хотя и были расхождения во взглядах. В отличие от Петра III, то ли по беззаботности, то ли из презрения месяцами откладывавшего освящение его престола Церковью, Екатерина решила, что ее коронование в Москве произойдет 22 сентября с необычайной пышностью, которая должна поразить воображение и русского народа, и иностранных гостей. Об этом своем намерении она объявляет 7 июля, в тот самый день, когда извещает о смерти своего мужа «от геморроидического припадка». Два с половиной месяца – минимальный срок для подготовки празднеств такого масштаба. За это время надо завоевать симпатию армии. Так что войну с Данией объявлять не следует, но и союз с Пруссией подписывать не будут. Таким образом, военные действия против этой страны, длившиеся семь лет, не будут возобновляться. По отношению к Франции и Австрии – дружелюбные улыбки. Для Англии – тоже. Что касается Церкви, столь обиженной Петром III, угодить ей придется отменой указа о конфискации имущества духовенства. (Когда престол упрочится, можно будет и восстановить эту меру.)
Править империей Екатерина хочет, исходя из принципов, внушенных книгами, она сама изложила их в изысканном стиле, когда еще не была у власти:
«Я хочу и желаю лишь блага для этой страны, куда Всевышний меня прислал… Слава державы – это моя слава».
«Прибавить к морю Черному море Каспийское и все это – к морю Белому; наладить торговлю с Китаем и Восточной Индией через Татарию будет означать возвышение этой империи (русской) над другими империями Азии и Европы. А что может воспротивиться неограниченной власти абсолютного монарха, управляющего воинственным народом?»
Превознося «неограниченную власть» монарха и господство России над другими государствами, Екатерина предполагает прежде всего править во благо народа. Верная учениям философов, она осуждает крепостное право: «Делать из людей, рожденных свободными, рабов противно христианской религии и справедливости…» «Свобода, ты – душа всего, без тебя все мертво. Я хочу, чтобы подчинялись законам, но не желаю рабства».
Это либеральное кредо не мешает ей, взойдя на престол, раздать главным действующим лицам переворота (Орловым, Разумовским, Панину) восемнадцать тысяч крестьян с землей, принадлежавших царскому двору. Впрочем, она не верит, что можно освободить крепостных: «Совершить подобный подвиг (освободить крепостных) – значит навлечь на себя ненависть землевладельцев… Раз уж такое зло существует в России, надо хотя бы уменьшить вред, им наносимый. Поезжайте в деревню и спросите у крестьянина, сколько у него детей родилось. Как правило, он ответит: десять, двенадцать и нередко двадцать. А сколько выжило? Он ответит: один, два, четыре… Надо уменьшить смертность, наладить медицинскую помощь, прежде всего для малолетних детей… Они бегают голые по снегу и льду. Выживающий – здоровяк, но девятнадцать умрут – какая потеря для государства!»
А теперь надо переходить от теории к практике. Когда Екатерина впервые собирает Сенат в Летнем дворце, она потрясена финансовым и социальным положением страны. Через много лет она будет с ужасом вспоминать об этом грубом контакте с реальной жизнью.
«Большая часть армии находилась за рубежом и уже восемь месяцев не получала жалованья, – напишет она. – Флот заброшен, армия в беспорядке, крепости разваливались. У бюджета 17 миллионов рублей долга, в денежном обороте сто миллионов рублей. Во всей империи никто не знает, каков доход у казны. Государственный бюджет не утвержден в четких границах. Почти все виды торговли монополизированы частными лицами. Около 200 000 заводских и монастырских крестьян открыто бунтуют. Во многих местах крестьяне отказываются повиноваться и платить оброк барину. Правосудие продажно: прав тот, кто больше заплатит. Умы ожесточаются из-за зверских пыток и наказаний за безделицу, словно за тяжелое преступление. Народ повсюду жалуется на коррупцию, продажность, всевозможные хищения и несправедливость».
Хладнокровно Екатерина решает начать с дефицита в бюджете. Заполнить казну. Но как? Господа сенаторы не в силах найти решение. А она решительно настаивает на необходимости отменить некоторые «монополии», то есть прибыль от промышленности, регулярно получаемую несколькими знатнейшими семьями, в том числе Шуваловыми. А чтобы предвосхитить недовольство тех, кого она лишает части их доходов, ввести покрытие бумажных денег металлом и нетленное моральное покрытие. Таковым является беспредельное уважение нации к личности Ее величества. Вера, укрепившаяся в душах, постепенно выходит наружу. Иностранных кредиторов привлекает слепое доверие русских по отношению к их финансовой судьбе. Философ XVIII века Посошков пишет по этому поводу: «Стоимость монеты составляет не золото, не серебро, не медь и не какое-либо другое ценное вещество, из которого сделана монета… а облик монарха, отчеканенный по металлу; это – выраженная его изображением воля монарха придать куску металла такую ценность, что его без колебания принимают в обмен на вещи, представляющие реальную ценность… А раз так, то несущественно, из чего сделана монета. Воля государя выражается в том, чтобы такую же стоимость имел кусок меди, лист бумаги, и этого достаточно, так оно и будет».
Екатерина, выпуская огромное количество ассигнаций, великолепнейшим образом уходит от условий, регламентирующих повсюду в мире экономическую жизнь. Причина, по которой во Франции провалилась эмиссия ассигнаций и потерпел крах Джон Ло,[66] – это пошатнувшееся доверие.
Екатерина торжественно отказывается при всем Сенате от «комнатных денег», то есть личного бюджета царей. А это – тринадцатая часть от всего бюджета империи. Сенаторы, пораженные такой щедростью, кричат «Ура!» и плачут от благодарности. Но этого мало, чтобы удержать корабль на плаву. Тем более что, стараясь направить в казну все новые деньги, Екатерина намерена все же править с пышностью. Вскоре она примет и другие меры: новые налоги, заем, увеличение многих оброков, в том числе на бороды с крестьян. Этот оброк ввел еще Петр Великий в виде налога с каждого бородача, прибывающего в столицу. Разумеется, крестьяне могли освободиться от этого оброка, сбрив бороду, но они боялись гнева церковников, ибо, по решению Собора 1551 года, «нет большего греха, чем еретический обычай брить бороду… Брить бороду в угоду людям противно Господу Богу, создавшему нас по образу Своему и подобию».
Однако важнейшей мерой, безусловно, стало создание эмиссионного банка, печатающего ассигнации по требованию императорской казны. За время своего правления Екатерина выпустит огромное количество бумажных денег. В любой другой стране такая практика вызвала бы инфляцию и крах. Но России такие беды не угрожают. Ибо залогом, единственной гарантией общественного доверия является покрытие. А в России доверие непоколебимо. Покорность верноподданных – вот основа для эмиссии бумажных денег. Это фокус, волшебная алхимия, когда золото получают из ничего, из воздуха. Через несколько лет после Посошкова граф де Сегюр напишет: «По приезде сюда надо отбросить привычные представления о финансовых операциях, проводимых в других странах. Там монарх повелевает действиями, а не общественным мнением; здесь ему подчинено все, в том числе и мнение. Огромное количество банковских билетов, уверенность в том, что никакие средства не смогут их покрыть, порча денег, приводящая к потере вдвое стоимости золотых и серебряных монет, одним словом, все, что в другом государстве привело бы к банкротству и самым ужасным революциям, здесь не вызывает не только никаких потрясений, но даже никаких сомнений в доверии, и я убежден, что, если бы императрица захотела, она могла бы заставить принимать кусочки кожи в качестве монет».[67]
66
John Law – шотландский финансист (1671–1729), основатель системы кредита, банков и ассигнаций во Франции (1716–1720).