Однако польское дело отнюдь не закончилось. Появляются многочисленные подпольные организации патриотов под руководством генерала Тадеуша Костюшко, который когда-то командовал войсками, восставшими против русских. Морально его поддерживают Робеспьер и все те, кто носит красный колпак. Этого достаточно, чтобы Екатерина решила окончательно прикрыть сей революционный филиал парижского клуба. Партизаны в большом количестве группируются вокруг Костюшко, ставшего народным героем. Захваченный революционным порывом своих сторонников, он вынужден руководить восстанием, которое считает преждевременным. Тут и там вспыхивают бунты. Застигнутый врасплох русский гарнизон покидает Варшаву. Безумная радость охватывает ряды восставших. Однако ответный удар наносится немедленно. Пруссия посылает войска, Австрия обещает поступить так же, однако требует взамен, чтобы Краков и Сандомир были отданы ей. Екатерина поручает Суворову привести Варшаву в повиновение. Костюшко разбит под Мацеёвицами, ранен и взят в плен. 22 октября – 2 ноября Суворов штурмом овладевает Прагой, одним из предместий Варшавы, город капитулирует, русские солдаты устраивают там жестокое кровопролитие. Со слезами на глазах Станислав Понятовский отрекается от престола после тридцати одного года жалкого царствования. По приказу императрицы его перевозят в Гродно. Кто знает, не испытал ли он чувство облегчения, снимая корону, которой никогда не желал, и становясь наконец просто пленником русского правительства?
Три победителя бесславной войны заняты теперь дележом добычи. Стремясь поддержать решимость Австрии и Пруссии энергично бороться с Францией и не желая сама участвовать в этой борьбе, Екатерина заявляет, что готова отблагодарить союзников за антиреволюционные действия, предоставив им жирные куски пирога. Однако ей хочется, чтобы куски были равными, поэтому торг и перебранки между государями продолжаются несколько месяцев. Екатерина ведет тонкую игру между Фридрихом Вильгельмом и Леопольдом, ненасытность которого вызывает у нее улыбку. На самом же деле из них троих именно у нее самый хороший аппетит. Склонясь над картой Польши, она кроит и перекраивает ее, режет по живому. Ни на минуту не почувствует она вины за свое преступление. И вот подведенный ею баланс: двадцать миллионов подданных при воцарении, тридцать шесть миллионов на сегодняшний день. Кто из европейских монархов добился большего? Она умножила мощь своей страны и поэтому может с высоко поднятой головой предстать перед судом истории. Пусть за границей протестуют против раздела, все это – от зависти и непонимания. Ей не в чем себя упрекнуть, и она презирает подобное тявканье. К тому же расчленение Польши стало окончанием вековой борьбы, начатой еще в то время, когда западная славянская империя нападала на азиатскую Московию, а римско-католическая церковь восстанавливала своих приверженцев против православной греческой церкви. Екатерина считает, что она лишь поставила последнюю точку в деле, начатом задолго до ее прихода. Третий договор о разделе был подписан 13(24) октября 1795 года. Россия получает Курляндию и то, что осталось от Литвы, вплоть до Немана, Австрия получает, как и хотела, Краков, Сандомир и Люблин, а Пруссии достается северо-запад страны вместе с Варшавой. Все кончено. Польши не стало. Побежденные поникли головами. На их долю остаются лишь «бесполезные сожаления, душераздирающие воспоминания и отчаяние».[150]
Все то время, пока длилась польская кампания, Екатерина работала день и ночь. Она признается Гримму: «Одновременно прибывают четыре почтовые кареты, где-то задержанных неблагоприятной погодой, три или четыре курьера из разных концов мира, так что девяти довольно больших столов едва хватает, чтобы поместить на них всю эту груду бумаг, а потом, сменяя друг друга, четыре человека читают мне их с шести часов утра до шести вечера три дня подряд».
Она хочет сама войти во все детали операции. Однако, когда пленного Костюшко привезли в Санкт-Петербург, она отказывается встретиться с неудачливым поборником польского дела и с жестоким высокомерием говорит: «Он оказался дураком в полном смысле этого слова, ему такая работа совсем не по плечу». Коверкая его фамилию, Екатерина издевательски зовет его «бедный дурачок Костюшка». С таким же непочтением она относится и к Станиславу Понятовскому. Когда-то Екатерина сделала его королем против его воли, теперь, с той же спокойной уверенностью, она превращает его в пленника. Уже во время встречи на корабле, по пути в Крым, она видела в нем всего лишь побежденного партнера. Екатерина не понимает, как это она, столь ценящая в человеке силу характера, могла полюбить этот нежный цветочек. Ей даже не жалко Понятовского. Она его презирает. Пусть он закончит свои дни в комфортном заточении. Удалившись в Гродно, в окружении ничтожно малого двора, он не может и шагу ступить, не наткнувшись на русского часового. Ему уже за пятьдесят, он сломлен, желчен и ничего не ждет от будущего. Единственным утешением ему служат бесконечные воспоминания о счастливых днях, проведенных рядом с Екатериной. «Мемуары», которые он пишет, чтобы убить время, – это исполненный тоски рассказ о государыне, которая когда-то сделала его счастливым и которая теперь им пренебрегает. Настоящим королем он был не тогда, когда сидел на польском троне, а когда Екатерина принимала его в своей спальне.
Увеличивая путем захватов многочисленную семью народов России, Екатерина активно занимается и делами своей собственной семьи. Она хочет, чтобы преемник не разрушил созданное ею. Она все более склоняется к тому, чтобы не допустить до престола сына Павла и отдать трон внуку Александру. Укрывшийся в Гатчине Павел со все большей страстью предается муштровке своих солдат. Вокруг него все безмолвствует, трепещет и напряженно ждет. Сердце Павла радует лишь вид его одетых на прусский манер полков, которые он гоняет на маневрах до изнеможения в любую погоду. «Хуже всего, – пишет принцесса Августа Саксен-Кобургская, – видеть красивых русских солдат, изуродованных прусскими мундирами допотопного покроя времен Фридриха Вильгельма I. Русский должен оставаться русским, он это чувствует; каждый из них считает, что в рубахе навыпуск и с волосами, стриженными под горшок, он выглядит лучше, чем с косичкой и в куцем мундире: он страдает в Гатчине… Мне было горестно увидеть такую перемену, потому что я в высшей степени люблю этот народ».[151]
Выходки Павла отвращают от него даже тех, кого он хотел бы сделать своими ближайшими советниками, например графа Ростопчина.[152] Тот писал русскому послу в Лондоне графу Воронцову: «За вычетом бесчестья, ничто не может быть мне гаже, чем благоволение Павла. У великого князя голова забита химерами, а окружают его люди, самый честный из которых заслуживает виселицы без суда и следствия». Он представляет Павла как человека, озлобленного на весь свет, вызывающего у всех неприязнь и страх, пытающегося походить своим безумством на Петра III. «Нельзя без жалости и ужаса видеть все то, что делает великий князь-отец, – продолжает Ростопчин. – Впечатление такое, что он изобретает средства, чтобы заставить ненавидеть себя. Он вбил себе в голову, что его презирают и стараются ему это показать; из-за этого он цепляется ко всему и наказывает без разбора… Малейшее опоздание, малейшее противоречие выводит его из себя, и он как с цепи срывается». Граф Адам Чарторыйский идет еще дальше: «Все боятся Павла. Тем более восхищает сила и ум его матери, которая держит его в зависимости, далеко от трона, хотя тот и принадлежит ему по праву». А шведский посол Стединг сообщает в Стокгольм шифрованным письмом: «Великий князь Павел продолжает вести себя очень плохо и теряет во мнении не только сильных мира сего, но и простого народа».
Более чем когда бы то ни было Павел чувствует себя покинутым, отодвинутым в сторону, проклятым. Он не может простить сыновьям, Александру и Константину, обожание, с которым те относятся к бабушке, и питает ко всем троим одинаковую ненависть. В такой обстановке семейного раздора трудная задача стояла перед наставником молодых князей Лагарпом. Оставаясь верным республиканским идеалам, он продолжал и восхвалять перед учениками благодеяния свободы, и говорить им об обязанностях государя по отношению к народу. Покладистый Александр полностью подпадает под влияние преподаваемых ему идей. Константин же, наоборот, не поддается. Будучи вспыльчивым и грубым, как и отец, он однажды изо всех сил укусил учителя за руку. В другой раз он крикнул Лагарпу, что, придя к власти, войдет со всеми армиями в Швейцарию и уничтожит эту страну. Невозмутимый Лагарп ответил: «У меня в стране, около маленького городка Мюртена, есть здание, где мы складываем кости всех наносящих нам такие визиты».
150
Из письма княгини Любомирской Морису Глейеру, личному советнику Понятовского. См.:
152