Не будет ложью сказать, что удивить полубогиню было практически невозможно. Она была свидетельницей нарушающих законы бытия чар, сама творила невозможное, и даже форма её существования была воплощением безумия: решиться на инсценирование собственной гибели посредством использования концептуальной руны смерти мог только ненормальный. Либо классическая тихая девочка, спокойно читающая допоздна книги в библиотеке.
Но то, что увидела Ренни, даже по её меркам было…
Слишком странно.
«А?»
Кажется, эта мысль синхронизировалась у Миллисенты, Ренни и самой жертвы по-своему ужасной и страшной смерти… очередной.
Константин, сохраняя под обвитым лозами шлемом невозмутимое выражение лица, принялся перекатываться на ошеломлённого живого мертвеца, и…
Это и была его стратегия победы.
Элемер попытался отскочить от перекатывающегося психопата, но тот оказался быстрее, во время переката задев его шипами.
Пусть мертвец и сам был в броне, покрытой шипами, Константина это мало интересовало: шипы всё равно добирались до жертвы.
Великие руны были ключами к управлению реальностью. Если обладатель Кольца Элден скажет, что смерти нет — значит смерти не будет. Это правило, которое будет действовать везде, где есть вера в Кольцо и силу Внешнего Бога[160].
Погасший и без Великих рун одним фактом своего казуально-хардкорного существования нарушал рамки здравого смысла, но заполучив уже целых три ключа к управлению реальностью…
Рамки здравого смысла отходили ещё дальше, прогибаясь перед волей потного соулслайкера. В конечном итоге, в этом была суть соулслайков!
Живой мертвец размахивал мечом, делал выпады, вертикальные взмахи, управлял мечом на расстоянии, пытаясь избежать страшных перекатов покрытого шипами безумца (они самому ему нужны были для декора, это другое!), пытался защититься щитом, банально схватить ненормального, но всё было зря.
Перекат за перекатом. Шипы всё больше и больше проникали в тело мертвеца, с каждым разом оставляя в нём всё больше и больше ран.
В какой-то момент Элемер, едва держа меч в руках, пропитавшись с ног до головы кровью, просто упал. На лице, закрытом шлемом, застыло искреннее недоумение и непонимание.
Вероятно, в следующий раз, когда он вновь встанет, те остатки разума, что ещё были у мертвеца, окончательно покинут его, и это станет для него лучшим благословлением.
Покрытый чужой кровью Константин перестал перекатываться, невозмутимо сняв шлем.
По какой-то причине восславлять Солнце ему не хотелось. Честно говоря, он даже победителем себя не чувствовал.
В воздухе застыла атмосфера… неловкости.
— Так я себе этот челлендж и представлял… Бессмысленный и беспощадный[161].
Костя нахмурился, задумавшись над тем, как это выглядело со стороны. Мужчина повернул голову на застывших со стеклянными глазами Ренни и Миллисенту.
По какой-то причине он был рад, что Мели-Мели этого не увидела. Такие челленджи были слишком опасными для её нежного духовного сердца.
Сняв с себя сет, Костя чуть неловко кашлянул.
— Нам ещё нужно найти протез.
Миллисента глупо кивнула. Ренни исчезла, словно её и не было.
По крайней мере, мужчина отдал дань уважения, пусть и не самым обычным образом.
Глава 41
Миллисента не могла поверить, что протез окажется настолько хорош: она чувствовала его так, словно это была самая обычная рука. Даже тактильность вернулась. Это было настоящим чудом.
Казуальные технологии, несмотря на свою абсурдность, работали.
Любопытство Кости, когда он впервые увидел железную руку, победило и он, хмурясь, попытался понять, как это чудо казуальной мысли вообще работает.
Ответ, впрочем, лежал на поверхности.
— Магия… — вздохнул Костя, чувствуя, как резонировала его собственная энергия со странной энергией внутри протеза.
В будущем ему хотелось поплотнее разобраться в том, как это вообще работало. К сожалению, сейчас было ещё не время.
Рука будто сама пыталась приклеиться к нему, но, во-первых, у него был полный комплект рук, а во-вторых — по-настоящему протез отзывался только на силу Миллисенты, на фоне неё относясь к Погасшему весьма… безразлично. Словно послушный питомец, протез мгновенно приклеивался на место отсутствующей руки, и не думая «отклеиваться». До тех пор, по крайней мере, пока того не желала сама Миллисента.
160