Девушки одновременно ахнули.
Рывок!
Годфри только и успел, что выставить свой топор, воспользовавшись им как щитом, но…
Топор треснул, не выдержав голого кулака перекаченного противника, врезавшись прямиком в могучую грудь Первого повелителя Элдена.
Тот отлетел, прокатившись по земле несколько метров, впрочем, прямо на лету вцепившись рукой в камень, замедлив полёт.
Наступила тишина.
Первый повелитель Элдена медленно поднялся, сжимая подрагивающую руку с тем, что только что было его верным топором. Оружием, которое он пронёс через бесчисленные битвы.
Оружие, что вот так просто было уничтожено.
Первый король ничего не выражающим взглядом уставился на обломок топора, откинув его. Тот с громким, оглушительным звуком упал, подняв пыль.
Константин и Годфри встретились взглядом потных трайхардеров.
— Вот и всё…
Голос Первого повелителя Элдена был обманчиво спокойным, но любой бы, кто услышал его, мог бы сказать, сколько ярости в нём было вложено. Ярости и вместе с тем признания.
Раз Константин решил драться как настоящий воитель, то как он мог отказать ему?
Сдерживающий ярость товарища зверь проявился в материальности, зная, что его ждало.
В конце концов, он давно стал продолжением тела Годфри[272]. Смерть первого короля значила и его смерть. В этой же битве…
Вероятнее всего, смерть так или иначе была неизбежной. Они оба это понимали.
— Ты сослужил добрую службу, Серош…
Константин ничего не выражающим взглядом смотрел за тем, как первый король схватил могучими руками верного товарища, после чего…
Начал буквально отрывать его от себя. По пространству раздался болезненный вой.
«Будние дни тёмного фэнтези», — констатировал невозмутимо мужчина.
Тело прошлого короля было измазано кровью давнего товарища. Верх упал, открывая вид на могучую грудь воителя.
Поддавшись моменту, Константин рукой и сам сорвал с себя верх, брутально открыв грудь. Мелина с ужасом уставилась на порванную одежду.
«Он же мог её просто убрать в своё подпространство! Бок так старался!..»
Впрочем, кажется, и сам Погасший осознал поспешность своих действий, странно покосившись на откинутую тряпку.
Его внутренний трайхардер слишком поддался моменту потного противостояния.
Годфри, разделяя чувства Кости, подняв голову, завыл громче любого дикого зверя, полностью раскрывая звериную сущность, всю ярость, что подавлял в нём Серош.
Нет. Теперь это был не Годфри, а тот, кем он был с самого начала.
— Довольно я осыпал тебя милостями. Теперь я буду сражаться как Хоара Лукс! Воитель!
Старый король вытянул руки, на огромной скорости побежав на Погасшего.
Константин же, не став избегать атаки, побежал на Первого повелителя в ответ.
Два мужчины, воплощая собой хардкорную брутальность, вцепились друг в друга, подпрыгнув в воздух на десятки метров, после чего пулей полетели вниз.
Взрыв!
Ни Ренни, ни Мелина, ни Селлена не могли уследить за битвой. Они видели лишь мелькавшие перед Древом фигуры, обменивающиеся могучими ударами, сотрясавшими землю.
Мужчины совсем не защищались, голыми телами принимая удары друг друга. Брали друг друга в захваты, пинали друг друга, создавая вокруг всё больше и больше разрушений. Это была самая грубая, самая жестокая схватка Кости за всё время, лишённая какой-либо красоты или изящества.
Лишь грубая сила, лишь сила чистого перекача рунами, без применения каких-либо привычных механик.
Ещё во время битвы с Морготтом самое сердце власти повелителя находилось в ужасном состоянии, но теперь…
Теперь своеобразная арена напоминала одни сплошные руины.
Правда, совсем не по состоянию «арены» можно было определить ход поединка, а по внешнему виду двух воинов.
Окровавленный с ног до головы Хоара Лукс выглядел уставшим, тяжело дыша. Его тело было покрыто многочисленными ранами, что пусть и заживали прямо на глазах, совсем не спешили полностью пропадать.
Раны же на теле Константина затягивались столь быстро, что по нему в принципе нельзя было сказать, что он получил хоть какой-то урон.
Даже дыхание Кости оставалось таким же спокойным и размеренным, будто бы он и не сражался вовсе. Ни малейшей одышки, ни стекающего пота — ничего этого не было.
Как бы Погасший себя не ограничивал, сама его физиология с первого дня нахождения в Междуземье неуловимо отличалась. И чем больше он фармил — тем заметнее было это отличие.
272