— Нет, моя дорогая Рейна… — словно съел что-то горькое, произнес Седжал, — просто я надеялся, что судьба хотя бы тут пожалеет тебя и не позволит испытать еще и роковую любовь.
— Мой муж все это время взращивал во мне ненависть… Он умер, не спросив, удалось ли ему задуманное. Он ушел, но так и не узнал, что его план полностью провалился, — откусила от той горечи, которую пережевывал Монах, и я.
— Твой муж хранил много тайн, хотя каждую из них он позволял постепенно раскрывать. И только любовь к тебе была той, которую он оберегал ревностнее всего, оберегал до самого конца…
— Знаешь, Монах, — признавая свое бессилие, свою слабость, которую искусно прятала за суровым властным видом все эти годы, начала я, — прежде меня ничто не могло сломить, и ты тому свидетель. С момента рождения жизнь ни единого раза не считалась с моими слабостями, требуя преодолевать трудности, будто дала мне для этого какое-то достойное оружие. Голод и абсолютная нищета в детстве, лишения воинской службы и выживание в собачьих условиях в молодости, а потом и вовсе — чужая судьба, в которой дерьма оказалось куда больше, чем в моей собственной… Но теперь, Седжал, чего бы она от меня не ждала или даже требовала, я не готова продолжать без ее содействия. Моя вера в нее умерла давным-давно, а после пришел какой-то глупый энтузиазм, как еще один от меня ей шанс проявить благосклонность, но я снова единственная, кто остался в дураках. Я устала просить скромную милостыню у судьбы, когда б давно уже заслужила от нее царские почести.
— У меня для тебя нет ни одного возражения, моя королева, — выдохнул Монах. — Все, что ты говоришь, верно; все, чего ты просишь, неоправданно мало. Но мне не дает покоя все то, что я вижу, все то, что творится вокруг. Такое ощущение, что помимо лишений, нас еще и обманули… Мне отчего-то кажется, будто к худшему мы только подошли…
— Мы не подошли, Седжал, мы в это вступили, вляпались, — брезгливо бросила я, желая никогда больше не прикасаться. — Вот только расхлебывать чужое лично у меня нет намерения.
Монах снова выдержал паузу, будто наши с ним мнения и интересы вновь разошлись. Его уважение к моим словам существовало лишь как некая обязательная часть дипломатии для демонстрации дружелюбия, нет, даже не дружелюбия — отсутствия враждебности, но на деле его мысли твердо намеревались противостоять чужому повествованию. И в следующий миг Седжал подтвердил мою теорию.
— Элейн, ты лучше всех знаешь, как я ненавижу Хейнина, но даже так я призываю тебя, я умоляю тебя выслушать то, что он хочет сказать.
Кто же виноват, что в нем осталась еще какая-то доля глупого самопожертвования? Едва ли я могла укорять того, кто в прошлом стерпел столько невежества от меня.
— Монах, какой мне прок от его речей, когда б единственное, что мне нужно, он дать не в силах, — не теплея ни на градус, безразлично ответила я.
— Как же мне добиться твоего снисхождения, когда б никому не под силу дать то, что ты хочешь?..
— Никак. Монах, наши игры кончились.
— Но жизни — нет…
— Однажды закончатся и они. Нам всего-то и нужно подождать, Седжал. Давай просто заберем Дхе-Фортис и Яна, а потом все вместе вернемся в Вейон.
— Больше многих я был бы рад поступить так, как ты говоришь. Моя душа поет, когда я слышу о безмятежном этапе своей жизни, особенно перед смертью. Какими бы благородными лозунгами я ни кичился, какой бы доблестью себя ни благословлял на воинские завоевания, в глубине души я больше всего на свете хотел бы сдохнуть в тепле и покое. Чтоб по мне службу отслужили и слезу скорби проронили над моим дубовым гробом, а не в чистом поле от когтей нечисти. Вот только сдается мне, что потому душа и поет, что эти мысли могут быть лишь недостижимой мечтой.
— А кто помешает нам в осуществлении этой мелкой мечты?
— Кто? Пожалуй, помешать-то как раз некому. Но если ты спросишь, что нам помешает, то я непременно дам ответ. Наша судьба. Наша чертова скотская судьба.
— Наплюй на нее. Если делать вид, что мы ее не замечаем, она лишь с сожалением будет наблюдать, как, не доставшись ей, мы преданно каждый в свой час уходим рука об руку со смертью.
— У твоего красноречия появился новый слог, долгой пыткой тянущий жилы, когда бы раньше ты предпочитала только быстро рубить. Мне нравилось умирать от твоей руки безболезненно, это давало надежду на бесславную кончину.