Их ровесники мужского пола были приблизительно в том же положении, но их общая участь вовсе не способствовала появлению солидарности между ними: достигнув сорока лет, мужчины все поголовно продолжали искать женщин помоложе – иногда небезуспешно, по крайней мере для тех из них, кто, ловко включившись в социальную игру, достигал определенного интеллектуального, финансового или медийного статуса; для женщин же в большинстве случаев зрелость становилась возрастом неудач, мастурбации и стыда.
Отдавая приоритет сексуальной свободе и откровенным желаниям, “Пространство возможностей”, как ничто другое, было обречено превратиться в пространство депрессии и горечи. Прощай, сплетение рук и ног на поляне в полнолуние! Прощайте, дионисийские торжества умащенных маслом тел под лучами полуденного солнца! Так ворчали себе под нос сорокалетние отдыхающие, разглядывая свои обмякшие члены и жировые складки.
В 1987 году в “Пространстве” стали проводить первые полурелигиозные мастерские. Христианство, естественно, осталось за бортом. Но довольно туманная экзотическая мистика вполне гармонично сочеталась для этих, в общем-то, бестолковых участников с культом тела, который они продолжали проповедовать вопреки всякому здравому смыслу. Конечно, занятия по сенсорному массажу и освобождению оргонной энергии никуда не делись; зато все очевиднее становился неподдельный интерес к астрологии, египетскому таро, медитациям на чакры и тонким энергиям. Тут проводили “встречи с Ангелом”; учили чувствовать вибрации кристаллов. В 1991 году громко заявил о себе сибирский шаманизм, когда в результате длительной инициации в sweat lodge[17], топившейся священными углями, клиент умер от остановки сердца. Особой популярностью пользовалась тантра, сочетающая в себе сексуальный фроттаж, диффузную религиозность и безграничный эгоизм. Всего за несколько лет “Пространство”, как и многие другие подобные образования во Франции и Западной Европе, стало, в общем, относительно модным центром нью-эйдж, сохранив при этом гедонистическую и либертарианскую специфику “в стиле 70-х”, что обеспечило ему уникальное положение на рынке.
После завтрака Брюно вернулся в палатку, подумал, не подрочить ли (воспоминание о девочках давало себя знать), но в итоге воздержался. Эти обалденные девицы – наверняка плод любви ветеранш шестьдесят восьмого, которые, сомкнув ряды, бродили по территории кемпинга. Значит, кое-кто из этих престарелых блядей умудрился размножиться, несмотря ни на что. Это обстоятельство навело Брюно на смутные, но неприятные мысли. Он резко рванул молнию своей палатки-иглу; небо синело вовсю. Между соснами плыли облачка, похожие на брызги спермы; день обещал быть ослепительно прекрасным. Он ознакомился с программой на неделю и остановился на опции № 1 “Креативность и релаксация”. В первой половине дня на выбор предлагалось три семинара: “Пантомима и психодрама”, “Акварель” и “Пишем как дышим”. Психодрама – нет, увольте, он уже как-то убил на это выходные в замке под Шантийи: пятидесятилетние социологини катались по гимнастическим матам, выпрашивая у папы плюшевых мишек; спасайся, кто может. Акварель – это, конечно, заманчиво, но занятия проходят на свежем воздухе: на хрен ему, сидя на корточках в сосновых иголках, с насекомыми и прочими проблемами, что-то там малевать?
У ведущей писательского семинара в черной тунике и черных брюках-дудочках были длинные черные волосы и пухлые губы, подведенные кармином (типа “рот для минета”, как говорится). Красивая, стильная женщина. И все равно старая блядь, размышлял Брюно, присев наугад в неровном кругу участников. Справа от него шумно пыхтела седая толстуха в массивных очках с отвратительно землистым цветом лица. От нее разило перегаром, а сейчас только полодиннадцатого.