А впереди всех шел синеухий эльф Скотина. В его ручках не было плаката, зато в нем самом жила вера в то, что все получится, как надо. Они поговорят с народными избранниками, объяснят им ситуацию, и избранники твердой рукой наведут порядок.
За волшебными существами бежали дети, из подворотен лаяли собаки, потом появилась полиция, оцепившая дороги и не пускавшая людей на улицы, по которым следовали сказочные существа. Объявились и журналисты, щелкающие своими камерами, в высоте прожужжал жирный, похожий на толстого жука, вертолет. Поднялся ветер, сорвавший со многих шапки. Солнце поднялось высоко, настроение у сказочных существ было радостное, майское.
А потом они вышли на широкую улицу и остановились. Задние врезались носами в спины тех, кто шел впереди.
– Чего там? Ну чего там еще?
Улицу перегородили полицейские с автоматами. Гном Борька рассказывал соседям о технических характеристиках этих автоматов. Машенька отвернула чумазую мордашку и уткнулась хмурому Мише в шерсть. Медведь подслеповато щурился и гладил девочку по голове. Наступила тишина. Скотина вдруг понял, что прохожие исчезли, что люди остались где-то позади, что их зачем-то задержали, и никого на улице не осталось, кроме полицейских и сказочных существ…
– Сказочные существа! – закричал в рупор полный мужчина в штатском. – Немедленно разойдитесь, или мы вынуждены будем открыть огонь!
– Неужто взаправду? – спросил кто-то. – Они что… так что ли?
– Да, ни-и… пужают просто, не станут они стрелять… эй, архаровцы, пропустите к парламенту, мы с народными избранниками хотим говорить, не с вами!
– Сказочные существа! Это вам не сказка!
– Да пошел он на хрен! Не будут они стрелять! Пошли, братцы, эфиоп твою мать!
– Немедленно разойдитесь!!
Сказочное сообщество зашевелилось, ожило, в воздух полетели шапки, кто-то затянул «Боже царя храни», кто-то – гимн Советского Союза. Змей Горыныч в ярости затряс своим намордником. Его сынок пил раскаленную лаву из бутылочки с каменной соской и, высунувшись из люльки, рычал на полицейских. Баба Яга выбежала вперед, повернулась лицом к товарищам, нагнулась и подобрала юбки, показывая тощий зад в белых панталонах. Настя замерла впереди, какая-то холодная, отстраненная, и Скотина отметил, что цветок в ее руках вдруг посинел, будто неожиданно замерз.
– Сказочные идиоты… – пробормотал штатский не в рупор, но его многие услышали.
Потом прозвучало:
– Товсь…
Снова стало тихо. Тишина давила, пугала, проникала в каждую клетку. Скотина до боли сжимал мохнатые кулачки. С каким-то удивлением он оглядывался по сторонам. Мир стал будто нереальным. «И правда, – подумал он, – это же не сказка, это совсем не похоже на сказку…»
Медведь прижал к груди Машеньку. Баба Яга ругалась, отворотив крючковатый нос. Бука невозмутимо попыхивал папироской. Скотина посмотрел на Настеньку и сказал вполголоса:
– Ну что… разойдемся что ли?
Настя ласково улыбнулась ему:
– Ой, да не переживай ты, Скотинушка. Все хорошо. Все правильно. Так и надо.
– Ага, – сказал Бука и выплюнул папиросу. – Пора освобождать место для новых сказок.
– Че? – шепотом переспросил Скотина.
Бука не ответил.
Сказочное сообщество медленно и молча двинулось вперед. Оторопевшего Скотину обходили, обтекали с обеих сторон: сказочные существа шли прямо на полицейских.
– Но что же это?.. – прошептал синеухий эльф Скотина и прижал уши к голове, как испуганный кот.
– Цельсь…
Скотина посмотрел в небо, на сизых голубков, кружащих над улицей, и до того стало тоскливо ему, что хоть бы что, лишь бы не это ожидание. «Жаль, до парламента не дошли, – как-то тускло подумал он, – мы бы объяснили нашим парламентариям, они бы все поняли, помогли…» Собственные мысли показались ему глупыми, безнадежно детскими, и он, отвернувшись от неба, посмотрел под ноги, на окурок, вмятый в камень. Букина папироска, что ли?
– Пли!
Скотина стоял, обессилев, и до сих пор не верил, что уже умерла Настя, которая шла с гордо поднятой головой, что упал, истекая кровью, Медведь, а Машенька сидит рядом и гладит его бурую шерсть и напевает какую-то песенку, кажется, колыбельную, что Буке выстрелом разворотило живот, и из раны на землю посыпались мухоморы, что он сам, Скотина, умрет спустя пять секунд… четыре… три… чуток не хватило, совсем немножко и дошли бы… две… Горыныч рухнул, Баба Яга упала, гном Борька в канаву какую-то покатился. И все это молча, и только пули свистят, да раненные тихо, будто стесняясь, плачут, а мертвые молчат, и их всех привел сюда он, Скотина… один… это вам не сказка, граждане, совершенно не сказка… ноль… гляди-ка, не попали. Это все потому, что он стоит на месте, как будто прячется за своими друзьями, мертвыми и еще живыми – некрасиво получается!
И Скотина, спотыкаясь, побежал вперед.
Где-то далеко-далеко отражение Скотины тихо пело; пело некрасивым, пропитым голосом, неуклюже подыгрывая себе на игрушечной желтой гитаре с цветной переводной картинкой на изгибе, а мальчик Филя в круглых очках, наведывающийся сюда почти каждый день, сидел на скамейке перед зеркалом, вытянув немытую шею, и шевелил губами, вторя волшебному отражению.
Им было хорошо.
III. Держи на запад!
Андрей Балабуха.Держи на запад!
Чего бы это ни стоило, – держи на запад, держи на запад!
Сегодня заговорщики собрались в доме Мелиссандра Стукка в последний раз. Дом, собственно, был уже продан, и деньги за него полностью получены, причем солидным мингириатским золотом, но по цене достаточно разумной, чтобы новый владелец – брандмейстер Перегар Водкинс из Переселья – согласился вселиться только на следующей неделе. Так что покуда они по-прежнему оставались тут полными, хотя уже и не полноправными хозяевами.
Последним, сгибаясь под тяжестью рюкзака, пришел Пишегрю Бар-Сукк.
Мелиссандр обвел взором свою команду. Народ подобрался дельный, надежный.
Бар-Сукк, друг детских лет, житель здешний, из коренных, как и сам Стукк, хоть и протянул в свое время шестилетнюю лямку в армии, дослужившись аж до штык-капрала пограничной стражи, однако и столяр, и плотник, каких поискать. Без этого умельца вся их затея с самого начала была бы обречена не на провал даже, а на смерть, так сказать, до рождения. Правда, с полгода назад Пишегрю работу потерял: по требованию Службы контроля эльфийского света лицензию у него отобрали. Прикопались скэсовцы: «А почему это вас фамилия через черточку пишется?» И поди втолкуй, что не от барсука она пошла, а от бара, что в незапамятные времена открыл на Сукковом Всхолмье далекий пращур. «Нет, милейший, отдает, отдает она, ваша фамилия, тлетворным чужестранным происхождением», – и все тут. Да еще старший книгочей вмешался: «А не из тех ли вы, сударь, Бар-Сукков, чья балка злокозненно убила Учителя Мудрости?» А это уже на отдаленного потомка врага народа тянет. Правда, обошлось только потерей мастерской. Но во избежание, как говорится, последние месяцы жил Пишегрю здесь, у Мелиссандра, стараясь нигде по возможности зря не светиться… Но зато и работа как шла!
Фродерик Лысопят с Барэндуина (для друзей просто Фродик), – птица среди хоббитов редкая, потомственный рыбак. Речной, правда, ну да невелика, небось, разница. Мелисандр раза три или четыре у Лысопятов жилье снимал на отпуск – сперва познакомились, потом приятельствовали, под конец сдружились. Никаких неприятностей у него не было и даже в перспективе не проглядывалось, но когда единственный сын и наследник вопреки доходящим до рукоприкладства убеждениям записался добровольцем в Десятую «Молниеносную» мотокавалерийскую дивизию «Лучники Лориэна», Фродик плюнул ему вслед, хлопнул себя по бедрам и воскликнул: «Все, орк твою мать! Пора!». И приехал к Стукку.
Хамо Груббинс – и по профессии вроде никто, и родом как бы ниоткуда, а какое дело ни поручи, никто сноровистей не справится. Хотя странный тип: по разговору – то чистый подзаборник, то маститый профессор университетский, и поди пойми, что наигрыш, а что подлинное. Уж во всяком случае, не имя… И познакомились, случайно разговорившись в лавочке курительного зелья и продолжив беседу за кружкой эля. А вот поверил ему Мелиссандр отчего-то. И, похоже, не зря.