— Да, верно, — сказала Руфь. — Ей будет нелегко заставить его подчиняться, если у нее это на уме. Но его очень впечатлила ее красота — он видел ее портрет — и он всегда хотел быть достаточно богатым, чтобы не зависеть от Иакова.
— Богатство у нее есть, — сказала Ракель. — Она поистине приехала к нему вся в золоте.
— Их родители оставили Давиду щедрую долю младшего сына, — сказала Руфь. — Даже без нее он никогда бы не был бедным, но ему нравилась мысль о сочетании этой красоты и этих денег. — Умолкла, поднесла руку ко рту и с мучительным видом посмотрела на Ракель. — Не знаю, зачем говорю вам это. Это не очень порядочно с моей стороны. Обычно я не говорю так…
— Открыто? — досказала Ракель. — Такой уж сегодня день, сеньора Руфь. Когда так устаешь, то говоришь откровенно. — И подумала, что Иаков Бонхуэс выбрал жену удачнее, чем его брат. — Бонафилья может научиться многому, наблюдая за вами.
— Не думаю, — ответила Руфь. — Я робкая, в обществе жалкое существо. У меня нет ее такта. Но пойдемте, сядем за стол.
Идя к столу с Руфью Бонхуэс, Ракель заметила две вещи. Руфь ждала еще одного ребенка, а Бонафилья негромко, приязненно смеялась над чем-то таким, что сказал Давид Бонхуэс.
Первый признак беды появился в доме Иакова на другое утро. О нем сообщила кухарка. На рассвете она пошла на рыбный рынок, а потом к ларькам птичников и мясников, чтобы иметь возможность купить самую жирную рыбу, самую отборную птицу и услышать самый последний слух, который поддерживал бы ее в течение всего дня непрерывной стряпни.
— Вот что говорят, сеньора. Слава богу, не на больших рынках, а здесь, в гетто.
— Ты уверена? — спросила Руфь, выронив от неожиданности большой узел со свежими овощами. Она вошла в кухню посмотреть, что кухарка и ее подручный принесли с рынка.
— Говорят, он один из этих катаров.[1] А это беда. Он катар, сеньора?
— Нет, конечно, — ответила Руфь. — Это торговец из Каркассона, еврей, как и все здесь. Ну, почти все, — добавила она, потому что в гетто были дома христиан, как и за пределами гетто были дома евреев. — Но, так или иначе, он не катар.
— Да, любимая, так говорят, — сказал Иаков Бонхуэс жене, которая отправила его выяснить.
— Но ведь много лет не было никаких катаров, на протяжении жизни всех людей здесь. С чего это взяли?
— Люди всегда говорили, что в горах они еще есть. Жаль, что мы сказали, будто он из Каркассона. Нужно было сказать — из Валенсии.
— Тогда бы подумали, что он мавр, — сказала Руфь. — Ты же знаешь, какие люди.
— Думаю, нам нужно обсудить это с Давидом, — сказал ее муж. — И хорошо, что Исаак здесь. Он очень осторожен и очень мудр в советах. Может, и Бонафилья, так как она…
— Думаю, не стоит беспокоить ее сейчас нашими проблемами, — спокойно сказала Руфь. — Ей есть о чем подумать. Может, Ракель сможет увести ее на время. Уверена, ей захочется посетить кой-какие лавки. Может, посмотреть перчатки и ткани. Здесь есть, чем восхитить такую элегантную, юную девушку, как Бонафилья.
И Юсуфа отправили дежурить возле пациента, удивленную Ракель увести противящуюся Бонафилью в район, где знаменитые ткацкие мастерские города имели свои лавки, а остальные члены семьи собрались во дворе обсудить возникшую проблему.
— Полагаете, кто-нибудь передаст этот слух властям? — спросил Исаак. — Это важнее, чем существование слуха.
— Нет, — твердо ответил Давид. Все повернулись и посмотрели на него с удивлением. — Я тоже выходил из дому сегодня утром и слышал, что говорят люди. Видимо, этот слух возник вчера вечером, среди нескольких людей, пивших вино после работы. Теперь, разумеется, о нем знает каждый. Но все говорят, что никто не должен заикаться о нем, иначе христиане этого города снесут гетто и отдадут нас всех в руки инквизиции. Законы, запрещающие давать убежище еретикам, очень суровы.
— Это слабое утешение. Что нам делать? — спросил хозяин дома.
— Избавиться от этого человека, — ответил Давид. — Очень жаль, Иаков, но это единственно разумное решение.
— Знаете, вам это не поможет, — заговорил Исаак. — Разве что сами отдадите его в руки властей, сказав, что только что узнали о том, что говорят, и рискнете попасть под расследование. Вас все равно обвинят в укрывательстве еретика, и ваш поступок припишут воздействию слухов. Скажут, что вы отказались укрывать его из страха попасться — из трусости, а не добродетели.
— Давид, знаешь, он прав. А выгонять его сейчас — это убийство. Я готов нарушить правило, но не убить человека — пациента — совершенно хладнокровно. Но говорить, что он катар! — возмутился Иаков. — Насколько это касается нас, это гораздо, гораздо хуже признания, что он христианин. Если кого-то волнует, что мы лечим христианина в своем доме в гетто, что маловероятно, нас в худшем случае оштрафуют.