— У тети Кати. Она меня еще в прошлом году приглашала.
Аня укладывала чемодан. Вошел отец. В руках у него была газета. Он сказал делано спокойно:
— Говорят, ты завтра в Париж?
— Да, папа.
— Что же… Самостоятельность — это хорошо. Хвалю.
Она подняла голову:
— Не всем же выжидать без конца. Так всю жизнь прождешь.
— Правильно, правильно. Сам знаю, что нерешителен. Да отчего и не прокатиться, раз деньги есть.
— Я сама заработала, у тебя не просила.
— Вот-вот… Я это и говорю…
— Папа, перестань. Дай хоть последний вечер…
Александр Павлович развернул газету.
— Прости, прости. Я молчу. Только знаешь… Я всегда говорил твоей матери, когда в Турции нам плохо было: «Подожди, вырастет Аня, наше утешение». Вот и дождались…
Аня заперла чемодан на ключ и встала:
— Может быть, папа, ты и был хорошим адмиралом, но характер у тебя тяжелый…
Аня надела шляпу с длинными лентами на затылке, похожую на шапочку шотландских стрелков, и застегнула пальто. Наконец-то!..
— Будь осторожна… В Париже такое движение… Дай я тебя еще раз перекрещу… И проводить не могу — заказчица сейчас придет на примерку.
Александр Павлович поднял чемодан.
— И очень хорошо, что не можешь. Дальние проводы — лишние слезы. А чего плакать, кажется? Сама едешь, никто не гонит.
Он широко распахнул дверь на лестницу.
— До свиданья, мамочка. — Аня обняла мать. — Да не плачь, ты ведь меня не хоронишь.
Елизавета Львовна постаралась улыбнуться:
— Будь счастлива, Анечка, будь счастлива…
— Слава богу. Из дома выбрались.
…Вокзал. Бесконечная белая лестница. Как будто нарочно, назло — чтобы опоздать на поезд. Перед кассой очередь. Какой-то марокканец никак не может объяснить, куда ему билет. Все как будто нарочно, назло…
Наконец Аня в вагоне. Чемодан на полке, билет за перчаткой. Слава богу, теперь все.
Александр Павлович стоит перед окном.
— Удобно устроилась?
— Да-да. Спасибо, папа.
— Слушай, Аня… — Лицо его дергается. Таким, совсем таким Аня видела его только раз — когда к нему пришли с обыском матросы. — Аня, Аня, не уезжай, прошу тебя…
Его вставная челюсть прыгает. Он с шумом закрывает рот, как собака, ловящая мух.
— Не уезжай, не уезжай. Ты все хотела белое пальто. Я куплю тебе… Сейчас же пойдем покупать. Только не уезжай!
Аня соскакивает на перрон. Вот оно, чего она боялась!
— Папа, папочка… Я ведь только на две недели… И билет уже взят. Ну хочешь, я вернусь через неделю? Через неделю, честное слово…
— Не уезжай, Аня! — Глаза его краснеют.
Проводник кричит: «En voiture!»[49] Надо садиться. Аня быстро целует большую худую руку отца. И от этого оба смущаются.
— Ну, Господь с тобой, поезжай, — говорит Александр Павлович, как-то сразу успокаиваясь. — Если уж нельзя иначе. И вот… — Он достает три десятифранковых бумажки, роется в карманах, собирая мелочь. — Еще два франка было. Где же они?..
— Не надо, папочка, не надо…
— Бери. Тебе там нужнее…
— Хоть на папиросы себе оставь…
— Садись скорее.
Паровоз свистит.
— До свиданья! — Аня машет платком.
Александр Павлович бежит рядом с вагоном.
— Сейчас же телеграфируй, не забудь!..
Аня еще помахала платком. Потом вытерла глаза. В купе уже устраивалась толстая простолюдинка. Поезд дернул. С полки упала корзина. Из корзины понеслось кудахтанье.
— Вот в подарок сыну везу. Разве они в Париже знают, что такое настоящая курица? Посмотрите, какая красавица!
— Да, очень хороша.
— Нет, вы пощупайте, какая у нее грудка.
Аня отвернулась к окну.
— Я ее маисом откармливала, — пыталась заинтересовать ее хозяйка курицы.
Аня, не отвечая, смотрела на голубое Средиземное море.
Вечером она будет в Париже. Париж… Андрей… Как-то Андрей ее встретит? Может быть, совсем забыл. А когда-то…
По вечерам она ждала его в длинном темном коридоре. Они жили в одной гостинице. Ей было пятнадцать лет. Андрей приходил с работы. Он всегда приносил ей что-нибудь сладкое, чаще всего халву. Они садились на большой пыльный сундук напротив окна. Андрей целовал ее ноги в коротких детских чулках. Аня ложилась на сундук, набив рот халвой. В окно блестела луна и чернели мачты над Золотым Рогом. С набережной доносился гул, пахло морем, пылью и керосином. Было таинственно и страшно. Аня лежала, заложив руки под голову: они плывут на большом корабле… нет, они в замке, в подземелье…