Урок 8. У врат
Стоит жаркий день. На площади яблоку негде упасть. Лишь немногие удостаивают взглядом седовласую женщину, которая с чемоданом в руке выходит из автобуса. На ней голубое хлопчатобумажное платье, ее шея обгорела на солнце и усеяна капельками пота.
Мимо столиков, выставленных на улицу, мимо молодых людей, с чемоданом, колесики которого постукивают по булыжнику, идет она к вратам, где сонный человек в форме стоит на посту, опираясь на ружье, приклад которого покоится на земле.
– Это и есть врата? – спрашивает она.
Он утвердительно моргает один раз из-под фуражки.
– Я могу пройти?
Движением глаз он показывает на привратницкую с одной стороны.
В привратницкой, сколоченной из сборных деревянных панелей, удушающая жара. За маленьким столом, установленным на козлах, сидит человек в рубашке, пишет. Маленький электрический вентилятор гонит струю воздуха ему в лицо.
– Прошу прощения, – говорит она. Он словно и не слышит. – Прошу прощения. Может кто-нибудь открыть мне врата?
Он заполняет какой-то бланк. Не переставая писать, говорит:
– Сначала вы должны сделать заявление.
– Заявление? Кому? Вам?
Левой рукой он подвигает ей лист бумаги. Она отпускает ручку чемодана и берет бумагу. Обычный лист писчей бумаги.
– Прежде чем меня пропустят, я должна сделать заявление, – повторяет она. – Заявление о чем?
– О ваших приверженностях[103]. Во что вы верите.
– О приверженностях? И это все? Не о моем вероисповедании? А если у меня нет приверженностей? Что если я ничему не привержена?
Человек пожимает плечами. Он в первый раз смотрит прямо на нее.
– У всех нас есть приверженности. Мы же не скот. Мы все чему-то привержены. Напишите, чему привержены вы. В форме заявления.
У нее нет сомнений о том, где она, кто она. Она проситель перед вратами. Путешествие, которое привело ее сюда, в эту страну, в этот город, путешествие, которое, казалось, достигло пункта назначения, когда автобус остановился и его двери открылись на переполненную площадь, вовсе не было концом всего. Теперь начинается испытание другого рода. От нее требуется какое-то действие, некое предписанное, но и неопределенное утверждение, после чего ее признают пригодной и пропустят. Но будет ли ее судьей этот человек, этот краснолицый, коренастый мужчина, на чьей довольно условной форме (военной? национальной гвардии?) она не видит знаков различия, но на чье лицо вентилятор, не отклоняясь ни вправо, ни влево, гонит прохладу, тогда как ей хочется, чтобы он гнал прохладу на ее лицо?
– Я писатель, – говорит она. – Вы здесь, вероятно, обо мне не слышали, но я пишу. Или писала. Под именем Элизабет Костелло. Моя профессия – не обзаводиться приверженностями. Моя профессия писать. А то, о чем говорите вы, не мое дело. Я делаю имитации, как сказал бы Аристотель[104].
Она замолкает ненадолго, а потом произносит следующее предложение, которое позволит ей определить, судья ли перед ней, наделенный правом судить ее, или, напротив, всего лишь первый в длинной череде, ведущей никто не знает к какому безликому функционеру, в какой канцелярии, какого замка.
– Я могу сделать имитацию приверженности, если хотите. Этого будет достаточно для ваших целей?
В его ответе слышится нетерпение, словно он слышал подобное предложение тысячу раз.
– Напишите заявление, как полагается, – говорит он. – Принесите, когда закончите.
– Хорошо, я так и сделаю. А в какое время вы уходите со службы?
– Я всегда здесь, – отвечает он.
Из его ответа она понимает, что этот городок, в котором она оказалась, где привратник никогда не спит, а людям в кафе, кажется, некуда пойти и у них нет иных обязательств, кроме как сотрясать воздух своим щебетом, что этот городок ничуть не более реален, чем она; не более, но, возможно, и не менее.
Она садится за один из столиков на улице и быстро сочиняет то, что должно стать ее заявлением. «Я писатель, торговец вымыслом, – пишет она. – Я придерживаюсь тех или иных приверженностей только временно: постоянная приверженность мешала бы мне. Я меняю приверженности, как меняю жилье или одежду, в соответствие с моими потребностями. На этих основаниях (профессиональных, квалификационных) я прошу сделать для меня исключение из правила, о котором я сейчас узнала впервые, а именно о правиле, согласно которому каждый проситель у врат должен иметь не менее одного убеждения».
103
Терминология этой главы требует объяснения. В английском языке есть два очень близких по смыслу слова, которые в большинстве случаев оба переводятся на русский, как «вера», «верить» и их производные; это слова
«So Jesus said to them, “Because of your
Если мы заглянем в русский канонический перевод Библии, то увидим, что там не делается различий между двумя разными словами, выделенными жирным шрифтом в английской версии:
«Иисус же сказал им: по
Английское
В русском языке нет слов, точно передающих смысловые различия между словами
104
Аристотель утверждал, что суть искусства в подражании (греч. мимесис, или мимезис, – подобие, воспроизведение, подражание – один из основных принципов эстетики, в самом общем смысле) вещам, искусство может представить их более красивыми или более отвратительными, чем они есть, оно может (и даже должно) ограничиваться их общими, типичными, необходимыми свойствами. Он различал три вида подражания, которые пришли в эстетику европейского искусства. Он говорил, что поэт, как и художник, или «должен изображать вещи так, как они были или есть, или как о них говорят и думают, или какими они должны быть».