Она думает, что с таким же успехом могла оказаться в одном из многочисленных лагерей ГУЛАГа.
Или в одном из лагерей Третьего рейха. Все это изготовлено по известным лекалам, что отнюдь не свидетельствует об оригинальности.
– Что это за место? – спрашивает она у женщины, которая впустила ее.
Спрашивать не было нужды. Она знает ответ, еще не услышав его.
– Место, где вы будете ждать.
Женщина – она пока не спешит называть ее капо – и сама являет собой клише: коренастая крестьянка в бесформенном сером одеянии, косынке, сандалиях, в синих шерстяных чулках. Но смотрит женщина спокойным умным взглядом. Элизабет испытывает какое-то щекочущее ощущение, будто видела эту женщину прежде, или ее двойника, или ее фотографию.
– Могу я сама выбрать себе койку? – спрашивает она. – Или это тоже предопределено в отношении меня?
– Выбирайте, – отвечает женщина. У нее непроницаемое лицо.
Вздохнув, Элизабет делает выбор, поднимает на койку чемодан, расстегивает молнию.
Время идет даже в этом городке. Наступает день, ее день. Она оказывается перед судейским местом в пустом помещении. На столе в ряд стоят девять микрофонов. На стене за столом – эмблема в виде гипсового рельефа: два щита, два скрещенных копья и нечто похожее на эму, но, вероятно, призванное изображать более благородную птицу, с лавровым венком в клюве.
Человек, которого она принимает за бейлифа [105], приносит ей стул и показывает, что она может сесть. Она садится, ждет. Все окна закрыты, в помещении душно. Она показывает бейлифу, что ей хочется пить. Он делает вид, что не замечает ее.
Открывается дверь, и один за другим входят судьи, ее судьи, судьи, которые будут судить ее. Она думает, что под мантиями они – существа Гранвиля[106]: крокодил, осел, ворон, жук-точильщик. Но нет, они одного с ней типа, одного вида.
У них даже лица человеческие. Они все мужчины; пожилые мужчины.
Ей не требуются подсказки бейлифа (он теперь стоит за ее стулом) – она встает сама. От нее потребуется участие в представлении, она надеется, что правильно поймет намеки.
Судья в середине чуть кивает ей; она отвечает ему кивком.
– Вы?.. – говорит он.
– Элизабет Костелло.
– Верно, просительница.
– Или соискательница, если это улучшает мои шансы.
– И это ваши первые слушания?
– Да.
– И вы хотите?..
– Я хочу пройти через врата. На ту сторону. Познакомиться с тем, что меня там ждет.
– Да. И вы уже, вероятно, знаете, что все упирается в вопрос приверженностей. У вас есть заявление для нас?
– У меня есть заявление, переработанное, сильно переработанное, переработанное многократно. Переработанное, осмелюсь сказать, до пределов моих возможностей. Я не думаю, что способна переработать его еще глубже. Насколько я понимаю, у вас есть копия.
– Есть. Переработанное до пределов возможностей, говорите вы. Некоторые из нас сказали бы, что для еще одной переработки всегда есть место. Посмотрим. Не прочтете ли вы ваше заявление?
Она читает.
– Я писатель. Вы вправе думать, что я должна была бы сказать, что мое писательство в прошлом. Но я есть писатель или была писателем благодаря тем качествам, которые у меня есть или были. Я еще не перестала быть тем, кто я есть. На сегодня. По крайней мере, так я чувствую.
Я писатель, и я пишу то, что слышу. Я секретарь невидимого, один из многих секретарей за прошедшие века. Это мое призвание: секретарь-стенографист. Не мне расспрашивать, не мне судить о том, что дается мне. Я всего лишь записываю слова, а потом проверяю их, проверяю их уместность, чтобы убедиться, что расслышала правильно. Секретарь невидимого – это не мое выражение, спешу сообщить вам. Я позаимствовала его у секретаря более высокого ранга, у Чеслава Милоша, поэта, возможно, вам знакомого, которому это было надиктовано много лет назад [107].
Она делает паузу. Она ждет, что на этом месте ее прервут. «Надиктовано кем?» – ждет она вопроса. И ответ у нее уже готов: «Высшими властями». Но ее не прерывают, ей не задают вопросов. Вместо этого их председатель показывает на нее карандашом.
– Продолжайте.
– Чтобы меня пропустили, я должна сделать заявление о своих приверженностях, – читает она. – Я отвечаю: у хорошего секретаря не должно быть приверженностей. Это не согласуется с его функцией. Секретарь просто должен быть готов, должен ждать вызова.
106
Жан Иньяс Изидор Гранвиль (1803–1847) – французский рисовальщик-иллюстратор. Известность он приобрел с 1828-го, когда появились его «Метаморфозы» – типы известных в Париже деятелей, с великолепной точностью изображенных в виде различных животных.
107