И опять она ждет вопроса: «Чьего вызова?» Но вопросы, похоже, ей не собираются задавать.
– Приверженности – препятствия, помехи моей работе. Я хочу избавиться от всех препятствий.
– Без приверженностей мы не люди.
Это говорит тот из них, кто сидит крайним слева. Она про себя нарекла его Грималкином [108]. Это сморщенный человечек, такой низкорослый, что его едва видно из-за стола. Вообще-то почти в каждом из них есть какая-то удручающе комическая черта. «Избыточная литературность, – думает она. – Судебная коллегия в представлении карикатуриста».
– Без приверженностей мы не люди, – повторяет он. – Что вы скажете на это, Элизабет Костелло?
Она вздыхает.
– Конечно, джентльмены, я не утверждаю, что вообще лишена каких-либо приверженностей. У меня есть то, что я называю мнения и предрассудки, они по-своему не очень отличаются от того, что все называют приверженностями. Когда я заявляю о себе как о секретаре, свободном от приверженностей, я имею в виду себя идеальную, способную отречься от мнений и предрассудков, пока через мое «я» проходит слово, которое я должна передать.
– Отрицательная способность [109], – говорит человечек. – Вы имеете в виду отрицательную способность, вы заявляете, что владеете этим качеством?
– Да, если вам так угодно. Говоря иными словами, у меня есть приверженности, но я к ним не привержена. Они не настолько важны, чтобы быть к ним приверженной. Мое сердце к ним не лежит. Мое сердце и мое чувство долга.
Человечек вытягивает губы. Его сосед поворачивает голову, смотрит на него (она может поклясться, что слышит шорох перьев).
– И какое, по-вашему, влияние оказывает отсутствие у вас приверженностей на вашу человеческую природу? – спрашивает человечек.
– На мою человеческую природу? Разве тут есть какие-то причинно-следственные связи? То, что я предлагаю моим читателям, тот вклад, который я делаю в их человеческую природу, я надеюсь, перевешивает мою собственную пустоту в этом отношении.
– Ваш собственный цинизм, хотите сказать вы.
Цинизм. Она не любит это слово, но в данном случае готова его принять. Если повезет, то в последний раз. Если повезет, ей не придется больше оправдываться и давать обещания, сопутствующие оправданиям.
– Что касается отношения к себе, тут я вполне могу быть цинична в техническом смысле. Я не могу допустить собственного слишком серьезного отношения к себе. Но что касается других людей, что касается человека и человечества, то нет, тут я ничуть не цинична.
– Значит, вы не неверующая, – говорит человек в середине.
– Нет. Неверие есть приверженность. Я недоверчивая, если вы примете такое различие, хотя иногда мне кажется, что недоверие тоже превращается в кредо.
Ненадолго воцаряется молчание.
– Продолжайте, – говорит человек. – Мы слушаем ваше заявление.
– Это все. Не осталось ничего, чего бы я не объяснила. Я закончила изложение сути дела.
– И суть дела сводится к тому, что вы секретарь. Невидимого.
– И к тому, что я не могу позволить себе приверженностей.
– По профессиональным причинам.
– По профессиональным причинам.
– А что если невидимое не считает вас своим секретарем? Что если ваше назначение было давно отозвано, а извещение до вас не дошло? Что если вы вообще никогда не были назначены? Вы не рассматривали такую возможность?
– Я рассматриваю ее каждый день. Я вынуждена ее рассматривать. Если я не то, что я говорю, то я мошенница. Если вы собираетесь своим вердиктом объявить меня секретарем-мошенницей, то я могу только склонить голову и принять ваше решение. Я полагаю, вы приняли во внимание мою репутацию, заработанную всей моей жизнью. Если поступать по справедливости, то мою репутацию нельзя игнорировать.
– А что насчет детей?
Голос надтреснутый и хрипловатый. Поначалу она не понимает, кому он принадлежит. Неужели это номер восемь, человек с пухлыми, обвислыми щеками и румянцем на щеках?
– Насчет детей? Не понимаю.
– А что насчет тасманийцев? – продолжает он. – Что насчет судьбы тасманийцев?
Тасманийцев? Неужели, пока она здесь находится, в Тасмании что-то случилось?
– У меня нет никакого особого мнения о тасманийцах, – осторожно отвечает она. – Я всегда считала их абсолютно достойными людьми.
Он нетерпеливо отмахивается от ее слов.
– Я имею в виду древних тасманийцев – тех, кого уничтожили. У вас есть о них какое-то особое мнение?
– Вы спрашиваете, дошли ли до меня их голоса? Нет, пока еще не дошли. Может быть, с их точки зрения, я для этого недостаточно хороша? Они, вероятно, хотели бы иметь собственного секретаря, из своих, на что у них, несомненно, есть право.
109
Выражение «отрицательная способность» впервые было использовано Джоном Китсом в 1817 году для характеристики способности выдающихся писателей (в первую очередь Шекспира) следовать за видением красоты, явленной художнику, даже в тех случаях, если это приводит в интеллектуальный тупик и к неопределенности. Этот термин использовался поэтами и философами для описания способности личности воспринимать, думать и действовать за рамками всяких допущений об ограниченности способностей человеческого существа.