Однажды он прямо спросил:
– Чья ты мать?
– Что значит: чья мать? – удивилась Тереза. – Марины с Матвеем.
– Нет, ты им не мать! – Елизар весь затрясся. – Какая ты мать? Посмотри на себя!
Дела привели Елизара в Тюмень, теперь он работал с тюменским партнером, и разные вещи им предпринимались. В Тюмени его познакомили с Софьей, она пела первые партии в хоре.
– Поедешь со мной? – прошептал Елизар.
– Поеду, – сказала тюменская Софья.
Разлука с Терезой была безболезненной.
Марина чуть было сама не влюбилась в отцовскую пассию, но образумилась: приезжая шлялась по дому в пижаме, чуть что – уцеплялась за папину юбку и целыми днями писала дневник.
Россия, провинция, глушь, нефтебизнес.
Поехали с Беккочкой в Салем проведать бабулю с дедулей. Бабуля из черных дырявых колготок кроила перчатки на праздник Всех Лютых. Велели им, ведьмам, явиться в перчатках.
– С подружкой приехала! Ах, молодец! – сказала с достоинством Васса Владимировна.
– Она мне жена, – отрубила Марина.
– Ах, это прекрасно! Еще даже лучше! – сказала бабуля. – Сейчас будем борщ кушать. Любите борщ?
Услышав знакомое «борщ», синеглазка чуть не заплясала от счастья.
– Marina! I love it! I love it, Marina![4]
Марина взглянула на эту наивную, совсем недозрелую женщину. Боязно! Подходит ко всем, сразу ест, что предложат. Ни гордости, ни понимания жизни. Но юное тело… Ах, Господи Боже! Нигде ничего не торчит, глазки, лапки…
Васса Владимировна поставила на неопрятный стол две тарелки с борщом. Варила в субботу гостям, не доели. Сегодня среда, полкастрюли осталось.
– Бабуля, – спросила Марина. – Ну, как там?
– У наших? – Бабуля понизила голос. – Прибавилось русских. Любаня вербует. Являются: «Здрасте! И мы тоже ведьмы!» А ведь ни культуры, ни образования…
– Зато хоть язык понимаешь, бабуля, – сказала Марина.
– А что мне язык? – заметила с гордостью Васса Владимировна. – Язык у нас дьявольский, международный.
Бекки доела невкусный борщ и, не понимая ни слова из разговора внучки с бабушкой, тоскливо смотрела на мужа Марину. Муж встал.
– Мы уедем в Россию, – сказала она.
– А я одобряю. В России не по́шло, – заметила бабушка Васса Владимировна.
– Там не загнивают, – сказала Марина. – Дыра – эта ваша Америка. Смрад.
Квартиру на Бронной ей снял Елизар. Он верил в звезду своей переступившей, блуждающей дочери. В первую же неделю провинциалке Марине Мессе пришлось столкнуться со столичной писательницей, драматургом, философом, специалистом по внутренним и кожным заболеваниям, психоаналитиком и гомеопатом Мариной Калининской. Марина Калининская воевала за русскую женщину и за отмену ее крепостного ненужного права. Со всей необъятной земли крепостные валили на лекции гомеопата, писателя и драматурга Калининской, учившей, как сбросить проклятое иго супругов, бессмысленных и беспощадных. Под натисками журналиста Калининской трещали прогнившие семьи, горели ненужные браки и вечная женщина живой-невредимой вставала из пепла.
Сама Марина Калининская выходила замуж четыре раза, и каждый раз очень удачно. Последний, совсем затянувшийся брак она заключила в столице Непала, и мужем Марины стал стройный непалец.
На лекции «Женщина, мысли!», которую Калининская прочитала в ЦДРИ, они познакомились. Марина Мессе была неприятно удивлена тем, что лекторша, низенькая, головастая, с большими глазами и яркой улыбкой, как будто назло открывающей взглядам ее очень пухлые, детские десны, ни разу не вспомнила об ущемленных правах сексуальных меньшинств.
Она подошла к ней.
– Приветствую вас, – сказала Калининская. – Вы надолго?
– Отвечу на каждый вопрос в интервью, – прищурилась Мессе.
– Ах вот что вам нужно! За славой приехали? У нас теперь каждый второй – извините! – родился в Америке, разочарован, вернулся в Россию и ищет себя! У каждого брать интервью? Да вы шутите!
У Мессе лицо стало снега белее.
– Ну, что ж. Переходим к корням разговора, – сказала она. – Вот вы говорите: из брака есть выход. А я говорю вам, что брак есть тупик. А кроме того: преступление.