В своих работах (например, «О социальном вопросе в России» (1875 г.), в послесловии к этой работе (1894 г.), в письмах) Энгельс обнаруживает доскональные знания экономического положения России, тщательно прослеживает социальные последствия аграрной реформы 1861 г., показывает своеобразие аграрных отношений, классовое расслоение русской деревни. Конкретные данные и общие выводы с несомненностью свидетельствуют о той тщательности и основательности, с какими он изучал русскую действительность.
Касаясь пореформенных условий, Энгельс отмечал, что в Европейской части России крестьяне владеют 105 миллионами десятин земли, а крупные землевладельцы (дворяне) 100 миллионами, причем почти половина этой площади находится в руках всего 15 тысяч собственников. Дворянские земли вдвое плодороднее крестьянских. Между тем земельный налог с крестьян в 15 раз больше налога с дворян. К земельному налогу, к выкупным платежам прибавились губернские и уездные сборы. Крестьяне – в массе своей – в результате выкупа оказались в чрезвычайно бедственном положении, совершенно невыносимом положении. Вся народная масса придавлена и опутана капиталистическими кровопийцами[163]. Энгельс писал в 1890 г.: «Внутреннее развитие России со времени 1856 г., поддержанное политикой правительства, оказало свое действие; социальная революция сделала гигантские успехи; Россия с каждым днем становится все более и более западноевропейской страной; развитие крупной промышленности, железных дорог, превращение всех натуральных повинностей в денежные платежи и разложение вследствие этого старых устоев общества – все это происходит в России с возрастающей быстротой»[164]. И немного позже, в январе 1892 г., он сделал еще более определенный вывод: «Старая Россия безвозвратно сошла в могилу… На ее развалинах строится Россия буржуазная»[165].
В общем и целом Россия шагала дорогой, в основных чертах уже изведанной другими народами. Энгельс считал, что результаты русской промышленной революции не отличаются чем-либо существенным от того, что уже стало свершившимся фактом или совершалось в Англии, Германии, США. И если есть некоторые различия с США, то они связаны прежде всего с особенностями тамошних условий сельского хозяйства и земельной собственности. Различия также могли касаться уровня и темпов промышленного роста. Впрочем, темпы промышленного прогресса России Энгельс расценивал как очень высокие. «Выращивание миллионеров», отмечал он в письме Н.Ф. Даниельсону от 29 – 31 октября 1891 г., в России происходило гигантскими шагами, а прибыли, которые показывала тогда русская официальная статистика, он находил в те времена просто неслыханными. Нечто подобное демонстрировали, по его словам, лишь некоторые предприятия с наилучшими машинами новейшего образца в период детства современной фабричной промышленности. Или же столь высоких прибылей в других странах отдельные предприятия добивались за счет удачных спекуляций и эксплуатации новых изобретений.
Отвлекаясь от ее социальных последствий, Энгельс отмечал огромную важность капиталистической индустриализации самой по себе. «Ваша страна, – писал он Даниельсону 15 марта 1892 г., – действительно переживает теперь очень важный период, все значение которого трудно переоценить… С 1861 г. в России начинается развитие современной промышленности в масштабе, достойном великого народа. Давно уже созрело убеждение, что ни одна страна в настоящее время не может занимать подобающего ей места среди цивилизованных наций, если она не обладает машинной промышленностью… Исходя из этого убеждения, Россия и начала действовать, причем действовала с большой энергией»[166]. Этим самым Энгельс как бы воздавал должное могучему таланту, огромным потенциям русского народа, других народов многонациональной царской империи.