Но архиепископ Михальчевский вовсе даже и не спешил. Он спокойно просмотрел свои заметки, не обращая внимания на ожидающие взгляды иерархов. В конце концов, через пару минут, он поднял взгляд и изобразил на лице изумление, что столько людей на него глядят. Он поправил очки, поднимая их с кончика носа повыше. Молодой священник, которому только что был преподан урок по вопросу политики в епископате, чуть ли не подавился смехом, поскольку жест по поправлению очков архиепископ осуществил средним пальцем, в результате чего ладонь изобразила жест, во всем мире считающийся оскорбительным. Сам же епископ-консерватор этого не заметил. Он взял слово:
— Я не пытаюсь усомниться в правдивости рапорта, который представил нам ксёндз… — тут епископ снизил голос, давая понять, что не помнит фамилию.
— Велецкий, — с упреком подсказал ксёндз Велецкий.
— Велецкий. Так вот, теперь предположим, что все описанные ранее ситуации и вправду имели место. Но откуда нам известно, кто стоит за всей этой серией чудесных событий? Случаем, оптимистически предполагая, что эти чудеса совершались Божественной силой, не оказываемся ли мы, как это сейчас говорит молодежь, законченными наивняками?
Молодежь, которая так сказала бы, уже дождалась внуков, пан архиепископ, — подумал секретарь вроцлавского епископа.
Архиепископ Зяркевич глянул над краем очков на своего главного протагониста и, не прося слова, сказал:
— Уважаемый архиепископ Михальчевский, наш инквизитор[82], конечно же, решил посчитать эти предполагаемые чудеса результатом деятельности сатаны, которого наш уважаемый архиепископ наверняка представляет в виде косматого создания с рогами и хвостом.
— Быть может, Ваше Преосвященство избавит нас от своих колкостей? — отрезал Михальчевский.
— Ну хорошо, хорошо. Тем более, что мне кажется, что, по-разному подходя к диагнозу, мы соглашаемся по вопросу рекомендуемого лечения. По моему мнению, следует сохранять как можно более далеко идущую сдержанность в выражении мнений на тему случая ксёндза Тшаски, рекомендовать верующим проявлять осторожность при обращении к вышеупомянутому священнику, самого же ксёндза Тшаску направить в какой-нибудь изолированный монастырь, где до времени полнейшего выяснения он посвятил бы себя молитве.
— Согласен, — коротко сказал архиепископ Михальчевский, не находя удовольствия в наслаждении тембром собственного голоса.
— Ну вот теперь наши епископы могут кичиться, — прошептал преподаватель политики молодому ксёндзу на ухо. — Силы прогресса и реакции сомкнули собственные ряды в оппозиции к умеренным. Так уже было, но не в Церкви, а в Германии, при чем, восемьдесят лет назад. Хотя иногда и у нас, когда различные журналисты взялись за люстрацию епископов.
— Да о чем это таком пан ксёндз говорит? — шепнул в ответ попик в пространство, не отводя взгляда от переговаривающихся наследников апостолов, поправляя манжеты сорочки, элегантно выступающих из под рукавов сутаны.
— Да ладно, неважно, неважно. Важно то — гляди, парень — когда епископы будут кипятиться, чего тут делать, раз уже не надо заботиться о равновесии, а только лишь принять решение по сути вопроса. Ничего они не сделают, нет ни малейшего шанса, против Михальчевского и Зяркевича вместе взятых им не выступить — а они, в свою очередь, должны ужасно дивиться собственной коалиции, — продолжал шептать чичероне по извилистым тропам церковной иерархии.
Тут епископы, архиепископы, кардиналы вдруг заговорили все вместе, кто-то поднял голос, кто-то ударил ладонью по столешнице.
Оба ксёндза-секретаря викарного епископа вроцлавской епархии тихонечко выбрались в коридор, пользуясь замешательством, и игнорируемые их наставником, который уже принял решение, что монашкам купит «форд», поскольку «мерседес» для них это уже слишком, а теперь между заметками спрятал томик с эссе Честертона и читал вовсю, усмехаясь про себя, что его братья по епископскому служению интерпретировали как немой комментарий к разгоревшейся дискуссии.
Тот секретарь, что был постарше, сунул руку в карман сутаны и вытащил пачку «мальборо». Затем закурил, предварительно раскрыв настежь окно в коридоре.
— А знаете, — отозвался тот, что помоложе, — когда после галстучной недели в семинарии, после последней ночи, которую проспал в галстуке на шее, в соборе надевал сутану на пострижение, мне казалось, что вместе с тем галстуком я покидаю мир галстучников. Вот знаете, споры, политика, расклады сил, все это… А здесь, наши пастыри, они ведут себя так… Ну, вы понимаете. Так по-светски. Как те, как светские люди, как политики.
82
От лат.