Пусть твоя роща растет во владеньях Тибуртской Дианы
И подымается вновь часто срубаемый лес.
Пусть и Паллада твоя не уступит тартесскому жому,
Фуск, и течет через край доброе сусло в чаны.
5 Форумы пусть рукоплещут тебе и Дворец тебя славит,
И да висит на дверях пальмовых много ветвей.
Ты же, пока в декабре наслаждаешься кратким досугом,
Шутки мои прочитав, правильно их оцени.
«Правду ты хочешь узнать? Это трудно!» Но то, что желаешь,
10 Чтобы сказали тебе, мне можешь высказать, Фуск![184]
Тестил, для Виктора ты Вокония сладкая мука,
Мальчик, чьей славе нигде в мире соперников нет;
Пусть и остриженный, ты останешься мил и прекрасен,
Девы пускай ни одной твой не полюбит певец!
5 Хоть ненадолго отбрось ты господские умные книжки,
Если пришел я читать Виктору мелочь свою.
И Меценат, хоть и был воспеваем Мароном Алексий,
Все ж с Меленидою был, Марса смуглянкой, знаком.
Целия, ты и к парфянам мила, и к германцам, и к дакам,
И киликиец тебе с каппадокийцем не плох,
Да и мемфисский плывет с побережья Фароса любовник,
С Красного моря спешит черный индиец прийти,
5 И не бежишь никуда от обрезанных ты иудеев,
И на сарматских конях едут аланы к тебе.
Как же понять, если ты настоящая римлянка родом,
Что никакие тебе римские ласки не всласть?
Птиц горластого птичника и яйца,
Фиг, от легкого жара пожелтелых,
И козленочка, блеющего жалко,
И маслин, уже тронутых морозом,
5 С овощами от инея седыми
Из своей разве я послал деревни?
Ошибаешься ты изрядно, Регул!
Только я и расту в мой усадьбе.
Все, что староста умбрский, или мызник,
10 Иль деревня твоя на третьей миле,
Иль что шлют тебе тускулы и туски, —
Для меня это все родит Субура.
Красноречивой семьи имена воскрешающий, Аттик,
И не дающий у нас славному дому молчать,
Преданной ты окружен Минервы Кекроповой свитой,
Друг тебе тихий покой, друг тебе каждый мудрец.
5 Юношей тешит других с разбитым ухом учитель,
И состоянье у них терщик поганый крадет;
Ты ж ни в ручной, ни в пузырный, ни в сельский мяч не играешь,
В термы придя, и тупым палку не рубишь клинком.
Ты не вступаешь в борьбу, натершись липкою мазью,
10 И не стремишься поймать ты запыленный гарпаст.
Бег ты один признаешь у источника светлого Девы
Иль где любовью горит страстной к сидонянке Бык.
Бег — это лучше всего, а на всяких свободных площадках
Всякого рода игрой тешится только лентяй.
Черной грязи грязней всегда твоя тога, но обувь,
Цинна, белей у тебя, чем свежевыпавший снег.
Что же ты ноги, глупец, закрываешь, спуская одежду?
Тогу свою подбери, Цинна: испортишь башмак!
Ты желаешь узнать, Север, возможно ль,
Чтоб Харин, негодяй из негодяев,
Хорошо поступил хотя б однажды?
Очень просто: ну что Нерона хуже,
5 А Нероновых терм, скажи, что лучше?
Но смотри-ка: сейчас же злопыхатель
Кисло к нам обращается с вопросом:
«Бога нашего зданий и владыки
Ты считаешь их лучше?» Нет, Нерона
10 Термы выше я ставлю бани гнусной.
Чресла закрывши свои мешочком кожаным черным,
Раб при тебе, когда ты нежишься в теплой воде.
Но у раба моего с оголенной, Лекания, кожей
(Я о себе уж молчу) груз иудейский висит,
5 Но ведь с тобой старики и юноши голые в бане…
Или мужчина из всех подлинный только твой раб?
Разве, матрона, идешь ты в особую женскую мыльню
И потаенно в своей моешься, шлюха, воде?
После того как дожди и хляби небес отказалась
Дача моя выносить, зимней водой залита,
Множество мне от тебя в подарок пришло черепицы,
Чтобы могла она слить ливень, нахлынувший вдруг.
5 Вот наступает декабрь, суровый Борей завывает:
Стелла, одел ты мой дом, но не владельца его!
Знаешь ли, Кастрик, скажи, ты квестора знак смертоносный?
Стоит запомнить тебе новую эту фиту.
Он объявил, что когда он сморкнется простуженным носом,
Это есть знак, что должна следовать смертная казнь.
5 Гадко свисала с его противного носа сосулька,
В пору когда завывал страшный декабрь во всю мочь;