Между шашек стесненные стеклянных;
Пусть судья у атлетов умащенных
10 За тригон тебе голому награду
Даст и бросит хвалить левшу Полиба,
Чтобы, — если б со злости приписали
Мне стихи, что сочатся ядом черным, —
Ты в защиту мою возвысил голос
15 И без устали стал кричать ты громко:
«Не писал Марциал мой этой дряни!»
И на Эсквилиях дом у тебя, и на холме Дианы,
И у Патрициев твой тоже возвысился дом;
Здесь ты Кибелы-вдовы, там видишь святилище Весты,
Новый Юпитера храм виден и древний тебе.
5 Где же застать мне тебя, где же мне отыскать тебя можно?
Тот, кто повсюду живет, Максим, нигде не живет.
Вестник речистый богов, Киллены гордость и неба,
Ты, у кого золотой жезл обвивает змея!
Пусть удаются тебе проказы любовные вечно,
Будешь ли в Пафию ты иль в Ганимеда влюблен.
5 Иды матери пусть украшает священная зелень,
Старому деду легка ноша да будет его.
Пусть этот памятный день, в какой сочеталась Норбана
С Карпом, проводят они радостно всю свою жизнь.
Мудрости он воздает дары, благочестный служитель,
10 И, воскуряя тебе ладан, Юпитера чтит.[191]
Хочешь ты даром любви, уродиной будучи старой.
Право, потеха: давать хочешь, не дав ничего.
То, что ты нарасхват у нашей знати
По пирушкам, по портикам, в театрах,
Что тебя, повстречав, зовут сейчас же
На носилки к себе, зовут и в баню,
5 Не должно обольщать тебя чрезмерно:
Не любим, Филомуз, ты, а забавен.
Требуешь, Тукка, чтоб я подарил тебе свои книжки.
Не подарю: продавать хочешь ты их, — не читать.
Хвост саксетанской тебе на стол подается макрели,
Если же вволю ты ешь, ставятся в масле бобы.
Вымя, барвен, кабана, шампиньоны, зайцев и устриц
Даришь ты, Папил. Лишен вкуса и разума ты.[192]
Угощали нас «консульским» недавно!
«Что же вино было старым, благородным?»
Консул Приск разливал! Но консул этот
Был тем самым, Север, кто угощал нас.[193]
Так как теперь уже Рим замирил одрисских Медведиц
И не разносятся там звуки свирепой трубы,
Книжечку эту, Фавстин, ты сможешь послать Марцеллину:
Есть у него для моих книжек и шуток досуг.
5 Если ж не знаешь, какой отправить подарочек другу,
Мальчику ты поручи эти стихи отнести;
Но не такому, что пил молоко от гетской коровы
И по замерзшей земле обруч сарматский катал.
Из Митилены он быть румяным юношей должен
10 Или лаконцем, какой розги еще не знавал.
Ты же получишь взамен раба с покоренного Истра,
Что тибуртинских овец может пасти у тебя.[194]
«Целых тридцать плохих эпиграмм в твоей книге!» Ну что же?
Если хороших в ней, Лавс, столько ж, она хороша.
У Менофила такой с застежкою запон, что мог бы
Комедиантов он всю труппу свободно закрыть.
Думал я, Флакк, что его (ведь часто мы моемся вместе)
Он надевает затем, чтобы свой голос сберечь.
5 Но, когда раз на глазах у народа играл он в театре,
Запон его соскользнул. Бедный! Обрезан он был.
Ловкий пока Евтрапел подбородок бреет Луперку
И подчищает лицо, снова растет борода.
Будут пока мой портрет для Цецилия делать Секунда
И под умелой рукой станет картина дышать,
В гетскую Певку ступай и к Истру смирённому, книжка,
Где обитает Секунд средь покоренных племен.
5 Малым ты будешь ему, но сладостным дружеским даром:
Подлинней будет лицо в стихотвореньях моих.
Несокрушимо судьбой никакой, никакими годами,
Жить оно будет, когда труд Апеллесов умрет.
Четверостишия ты сочиняешь, порой не без соли,
Мило, скажу я, Сабелл, пишешь двустишия ты.
Это похвально, но я не в восторге. Писать эпиграммы
Мило не трудно, но вот книгу писать не легко.
В день рожденья всегда меня обедать
Звал ты, Секст, когда не были мы дружны.
Что ж случилось, скажи, что вдруг случилось?
После столь долголетней нашей дружбы
5 Обойден я тобой, твой друг старинный!
193
Ст. 1.