Это ведь он мне вручил этот бесценнейший дар.
Коль Телетуса придет и утехой обещанной будет,
Ради нее удержусь: «Руфа» я выпью тогда;
25 Коль ненадежна она, я «Инстанция» пью; коль обманет,
Буду, чтоб горе залить, оба я имени пить.
Любит, сомнения нет, красавицу Аспер, но слеп он.
Асперу, видно, любви больше, чем зренья, дано.
Брадобрея-мальчишку, да такого, —
Что искусней Неронова Талама,
Кому бороды брить случалось Друзов,
Как-то, Цедициан, по просьбе Руфу
5 Одолжил я, чтоб чисто выбрить щеки.
Но, пока по приказу брил он снова,
Перед зеркалом руку направляя,
Кожу чистя и долго после стрижки
Подстригая опять его прическу,
10 Борода отросла у брадобрея.
Тот же неистовый рык, что слышен в дебрях массильских,
Ежели множество львов в чаще ярится лесной
И загоняет пастух побледневший к пунийским лачугам
Ошеломленных быков и обезумевший скот,
5 На авзонийской гремел с потрясающий силой арене.
Кто б не подумал, что здесь стадо? А лев был один!
Но перед ним бы и львы дрожали, ему подчиняясь,
Был бы в Нумидии он, мрамором славной, царем.
О, что за шея была, какой величавый оттенок,
10 Гривы его золотой с выгибом, как у луны!
О, как могуче копье, пронзившее гордого зверя,
И с ликованьем каким принял он славную смерть!
Ливия, где ты взяла в лесах своих чудо такое?
Может быть, лев к нам пришел из-под Кибелы ярма?
15 Иль из созвездья скорей Геркулесова послан, Германик,
Зверь этот был для тебя братом твоим иль отцом?
Ты красивее всех, что есть и были,
Но негоднее всех, что есть и были.
О, как я бы хотел, чтоб ты, Катулла,
Некрасивей была, но постыдливей!
Ежели дедовский век современности так уступает
И при владыке своем так разрастается Рим,
Ты удивлен, что ни в ком нет искры священной Марона
И не способен никто мощно о войнах трубить.
5 Будь Меценаты у нас, появились бы, Флакк, и Мароны:
Ты б и на поле своем встретить Вергилия мог.
Землю свою потеряв по соседству с несчастной Кремоной,
Плакал и тяжко скорбел Титир по овцам своим;
Но рассмеялся тогда этрусский всадник и, бедность
10 Злую прогнав, обратил в быстрое бегство ее.
«Обогащу я тебя, и да будешь главою поэтов,
И полюбить, — он сказал, — можешь Алексия ты».
Этот красавец служил за столом своему господину,
Темный вливая фалерн мраморно-белой рукой.
15 Кубки отведывал он губами, что розы, какими
Даже Юпитера мог он привести бы в восторг.
Ошеломленный, забыл о толстой поэт Галатее
И загорелой в полях о Фестилиде своей.
Тотчас «Италию» стал воспевать он и «Брани и мужа»,
20 Он, кто оплакать едва мог до тех пор «Комара».
Что же о Вариях мне говорить, и о Марсах, и прочих
Обогащенных певцах, трудно которых и счесть?
Значит, Вергилием я, если дашь мне дары Мецената,
Стану? Вергилием — нет: Марсом я стану тогда.[204]
Хоть ты и щедро даришь и еще щедрее ты будешь,
О победитель вождей, сам победивший себя,
Вовсе не ради даров обожаем народом ты, Цезарь:
Ради тебя самого любы народу дары.
Было три зуба всего у Пицента, и как-то случилось,
Что, у гробницы своей сидя, он выплюнул их.
Он подобрал и сложил за пазуху эти останки
Челюсти слабой и все предал потом их земле.
5 Кости его собирать после смерти не должен наследник:
Долг свой последний себе сам уже отдал Пицент.[205]
Право же, Артемидор, настолько плащи твои грубы,
Что безусловно тебя можно Сагаром назвать.
Вот он: довольно ему его одинокого глаза,
Вместо другого на лбу нагло зияет гнойник.
Не презирай молодца: никого вороватее нету;
У Автолика и то так не зудела рука.
5 Если он в гости придет, то помни: будь осторожен;
Удержу нет, и хотя крив он, но в оба глядит.
Тут из-под носа у слуг пропадают и кубки и ложки,
Да и салфеток убрал много за пазуху он.
Он не упустит плаща, соскользнувшего с локтя соседа,
10 И постоянно домой в двух он накидках идет.
И у домашних рабов задремавших даже лампаду
Не постесняется он с пламенем прямо украсть,
204
Ст. 7-8.
Ст. 9.
Ст. 19.
Ст. 20.
205
Ст. 5.