Я осажден был толпой огромной, несносной, где каждый
Первым себя и моим искренним другом считал.
5 Двух я хотел ублажить, но многим нанесть оскорбленье
Небезопасно, а всем мне не по силам дарить.
Выход был только один: чтобы мне никого не обидеть,
Флакк, я и Стелле дроздов, да и тебе, не пошлю.
Оруженосец идет Спендофор с господином к ливийцам:
Будь же готов, Купидон, мальчику стрелы отдать,
Коими юношей ты поражаешь и девушек слабых;
Гладкое пусть и копье держит он нежной рукой,
5 Щит же, и панцирь, и шлем я тебе самому оставляю:
Для безопасности он должен сражаться нагим.
Не был ни дротом задет, ни мечом, ни стрелою из лука
Партенопей, пока он не был накрыт шишаком.
Всякий умрет от любви, кого поразит этот мальчик.
10 Счастлив же тот, кого ждет эта благая судьба!
Мальчиком к нам возвратись, игривый людей соблазнитель:
В Риме пусть станешь у нас мужем, не в Ливии ты!
Стёртей нет ничего плащей Гедила:
Ни ушка у коринфской вазы старой,
Ни побитой спины у мула в ранах,
Ни бугров на Фламиньевой дороге,
5 Ни камней, что блестят на побережье,
Ни мотыг в виноградниках этрусских,
Ни засаленной тоги мертвых нищих
Ни колес у извозчика-лентяя,
Ни боков у бизона, дранных стойлом,
10 Ни клыков у свирепых старых вепрей.
Есть, однако, одно (он сам не спорит):
Гузно стёртей гораздо у Гедила.
Нимфа, священной воды царица, которой желанный
И нерушимый воздвиг храм благочестный Сабин,
Да почитают всегда родники твои в Умбрии горной,
Пусть даже байских ключей Са́ссина не предпочтет!
5 Ты благосклонно прими мой дар — мои робкие книжки:
Будешь ты Музам моим током Пегасовых вод…
«Тот, кто святилищам Нимф стихи свои в дар преподносит,
Сам объявляет, какой книги достойны судьбы».
Долго и много по всей слонялся Мамурра Ограде,
Там, куда Рим золотой тащит богатства свои.
Мальчиков нежных он всех осмотрел, пожирая глазами,
Только не тех, что стоят всем напоказ у дверей,
5 Но сохраняемых там, за особою перегородкой,
Чтоб их не видел народ или такие, как я.
Этим насытившись, снял со столов дорогие покрышки,
Также слоновую кость белую сверху достал;
Смерил еще гексаклин черепаховый раза четыре,
10 Но для лимонного он мал оказался стола,
Носом проверил потом, коринфский ли запах у бронзы,
И осудил, Поликлет, мраморы даже твои;
Погоревал, что хрусталь стеклом немного испорчен,
И отложил для себя десять фарфоровых ваз.
15 Несколько взвесил он чаш старинных, спросив, не найдется ль
Кубков с отметкой на них Ментора славной руки;
Все изумруды он счел в золотой узорной оправе
И жемчуга, что звенят на белоснежных ушах.
И сардониксов искал настоящих на каждом столе он,
20 И приценился еще тут же он к яшмам большим.
Под вечер, сильно устав и уже уходить собираясь,
Пару купил он за асс плошек и сам их понес.[220]
В Пестуме ль ты родился, иль, быть может, на ти́бурском поле
Иль в Тускуланской земле ярко цветок твой алел,
Иль в пренестинском саду тебя домоводка срывала,
Или кампанских лугов был украшением ты:
5 Чтобы красивей, венок, моему ты казался Сабину,
Думает пусть, что моим ты Номентаном рожден.
Есть замечательный дом в земле Тартесской, где Бетис,
В мирном теченье струясь, Ко́рдубой пышной любим;
Где желтоватая шерсть отливает природным металлом
И гесперийских овец золотом красит живым.
5 Там посредине двора, осеняя собой все жилище,
Цезаря явор стоит, густо покрытый листвой.
Гостя счастливой рукой необорного был он посажен,
И побудила она маленький прутик расти.
Дерево чувствует впрямь и создателя и господина:
10 Так зеленеет оно, ветви к звездам вознося,
Часто, бывает, под ним охмелевшие фавны резвятся,
Звуками поздних цевниц дома смущая покой;
И, по безлюдным полям убежавши ночью от Пана,
Часто случается здесь сельской дриаде сидеть.
15 Благоухает весь дом при пирах, заводимых Лиэем,
И от вина веселей дерева сень разрослась.
Утром алеет земля вчерашних венков лепестками,
И никому не понять, кто бы рассыпать их мог.
О дорогое богам, о великое Цезаря древо,