Смогут даже с твореньями арпинца.
При лампадах пройдешь ты безопасней,
Этот час для тебя: Лиэй гуляет,
20 И царит в волосах душистых роза:
Тут меня и Катон прочтет суровый.[230]
Секст, что писанья твои едва и Модест понимает
Или Кларан, почему это приятно тебе?
Книги твои невозможно читать: Аполлона тут нужно!
Если ты прав, то Марон Цинною был превзойден.
5 Пусть восхваляют тебя, а я пусть буду любезен,
Секст, для ученых людей и без ученых людей.[231]
Зачем на подбородке я ношу пластырь
И белой мазью губы, хоть здоров, мажу,
Филена? Целоваться мне с тобой страшно.
Минуло Марку уже Антонию целых пятнадцать
Олимпиад, и была жизнь безмятежна его.
И, на прошедшие дни озираясь и мирные годы,
Он не страшится воды Леты, уж близкой к нему.
5 В памяти нет у него неприятных и тяжких мгновений,
Не было дня, о каком вспомнить бы он не хотел.
Так долготу бытия он, достойнейший муж, умножает:
Дважды живешь, если ты жизнью былою живешь.
День рождения мой, Календы марта,
День прекраснее всех Календ годичных,
День, когда мне и девы шлют подарки,
Пятьдесят ведь седьмой пирог кладу я
5 На алтарь ваш с ларцом для фимиама.
К этим годам, прошу я, если можно,
Восемнадцать годов вы мне прибавьте,
Чтоб, еще стариком не ставши дряхлым,
Но проживши три срока нашей жизни,
10 К рощам девы сошел я Елисейской.
Сверх же Нестора лет и дня не надо.
Если представший тебе недавно на ранней арене
Муций, который в огонь руку свою положил,
Кажется мужем тебе терпеливым, храбрым и стойким,
То ты не выше умом, чем абдеритов толпа.
5 Ибо, когда говорят, показав смоляную рубаху:
«Руку сожги!» — то смелей будет сказать: «Не сожгу!»[232]
Тростью латинскою, Вар, ты почтен в городах паретонских
И предводителем стал славным ты сотни мужей.
Тщетно, однако, твое Квирину Авзонии слово:
Чуждою тенью лежишь ты у Лагидов в земле.
5 Нам не дано оросить слезами твой лик охладелый
И воскурить фимиам на погребальном костре,
Но сохраниться должно в стихах твое имя навеки.
Нил вероломный, ужель можешь и тут отказать?[233]
В день рожденья сенат у тебя, Диодор, за обедом,
Ты приглашаешь к себе всадников чуть ли не всех,
В тридцать сестерциев всем раздаешь ты щедро подачку,
Но родовитым тебя все ж, Диодор, не сочтут!
О достославный отец годов и прекрасного мира,
Коего первым народ чтит, обращаясь с мольбой!
Ранее ты обитал в проходном и ничтожном жилище,
Через которое весь Рим многолюдный ходил.
5 Ныне пороги твои оградил благодетельный Цезарь,
И по числу своих лиц, Янус, ты форумы зришь.
Ты же, родитель святой, за такие дары благодарный,
Двери железные войн вечно держи на замке.[234]
Блюдо, какое ты мне посылал на праздник Сатурна,
Нынче любовнице ты, Секстилиан, отослал.
Ну а на тогу, что мне в Календы марта дарил ты,
Платье зеленое ей ты для обедов купил.
5 Девочки, Секстилиан, ни гроша тебе больше не стоят,
Раз на подарки мои с ними теперь ты живешь.
О Формий благодатных сладостный берег,
Куда, оставив город грозного Марса
И скинув бремя всех своих оков тяжких,
Аполлинарий наш готов всегда ехать!
5 Он меньше любит Тибур, дом жены славной,
Иль Тускул, или Алгида приют тихий,
И не любезны так Пренеста, иль Антий,
Дарданская Кайета, иль Цирцей прелесть,
Не привлекают ни Марика, ни Лирис,
10 Ни Салмакида, что течет в Лукрин светлый.
Фетиду бороздит здесь ветерок мягкий,
Не дремлют волны, но живая гладь моря
При легком дуновенье челн несет пестрый;
Прохладой веет тут, как будто бы дева
15 Полой пурпурной машет, не любя зноя;
Добычи в море леска здесь не ждет долго,
Но, лишь закинь ее с постели иль с ложа,
Уж сверху видно: тащит в глубь ее рыба.
А коль Эола над собой Нерей чует,
20 Над бурей стол смеется: есть всего вдоволь.
В садке жиреет палтус свой, морской окунь,
Плывет мурена, зов хозяина слыша,
231
Ст. 1-2.
Ст. 4.
232
Ст. 4.
233
Ст. 1.
Ст. 4.
234
Ст. 6.
Ст. 9.