В десять усталый плетусь я в баню, чтоб там получить мне
Сотню квадрантов. Когда ж книгу писать мне, Потит?[244]
Если родителям ты желаешь спокойной и поздней
Смерти, на мраморе здесь надпись тебе по душе.
В этой земле схоронил Рабирий милые тени;
Старец не мог ни один счастливо так опочить:
5 Брака двенадцатый лустр завершился мирною ночью,
И для усопших двоих общий зажжен был костер.
Все же Рабирий грустит, словно в юности умерли оба.
Несправедливей таких слез ничего не найти!
Лесть, напрасно ко мне ты, негодяйка,
Приступаешь с бесстыжими губами:
Ни владыки, ни бога я не славлю,
И не место тебе уже в столице.
5 Убирайся к парфянам дальним в шапках
И позорно, с униженной мольбою
Разодетых царей целуй подошвы.
Не «владыка» у нас, а император
И средь всех справедливейший сенатор,
10 Из обители Стикса нам вернувший
Правду чистую в простенькой прическе.
При правителе этом, Рим, побойся,
Коль умен, говорить ты прежней речью.[245]
Друг мой речистый с письмом, залогом любви драгоценным,
В дар авзонийскую мне строгую тогу прислал.
Эту бы тогу носить не Фабриций был рад, но Апиций,
В ней был бы рад Меценат, Цезаря всадник, ходить.
5 Я б ее меньше ценил, получив от другого в подарок:
Не из любой ведь руки жертва угодна богам.
Послана тога тобой: будь самый не мил мне подарок,
Марк, от тебя, но на ней мило мне имя мое.
Но и подарка важней, и приятнее имени даже
10 Это вниманье и суд мужа ученого мне.
Устал ходить я на поклоны! Рим, сжалься
Ты над клиентом! Долго ль мне еще надо,
Толкаясь в свите между бедняков в тогах,
Свинчаток сотню получать за день целый,
5 Коль победитель Скорп за час один веских
Берет мешков пятнадцать с золотом ярким?
Не надо мне в награду за мои книжки —
Ведь грош цена им! — апулийских всех пастбищ;
Ни хлебородный Нил не манит нас с Гиблой,
10 Ни грозд сетинский нежный, что с высот горных
В помптинские болота топкие смотрит.
Чего ж мне надо, спросишь? Да поспать вволю![246]
Двадцать тысяч с меня запросила Галла когда-то
И дорогою, скажу, не было это ценой.
Год миновал: «Ты мне дашь десять тысяч», — она мне сказала.
Я же подумал: «Она просит дороже теперь».
5 Через полгода, когда две тысячи только спросила,
Тысячу я ей давал. Взять отказалась она.
Месяца два или три, быть может, спустя это было.
Ей четырех золотых стало довольно уже.
Не дал я их. Принести попросила сестерциев сотню,
10 Но показалося мне даже и то чересчур.
В сотню квадрантов была подачка моя от патрона:
Ей бы довольно, но все отдал, сказал я, рабу.
Разве способна была она пасть еще ниже? Способна:
Даже готова принять Галла меня. Не хочу.
Что ж, по-твоему, ты права, Фортуна?
Гражданин не сирийский иль парфянский,
И не всадник с досок каппадокийских,
Но земляк и сородич Рема, Нумы,
5 Верный друг, безупречный, милый, честный,
Языка оба знающий, но, правда,
С тем пороком немалым, что поэт он,
Зябнет Мевий в своей накидке темной…
Разодет Инцитат-наездник в пурпур.
Максим, не мог ничего сделать Кар гнуснее: он умер
От лихорадки. Она тоже хватила греха.
Четырехдневной тебе уж лучше быть, лихорадка!
Должен врачу своему был он поживою стать.
Едешь, Макр, ты в приморские Салоны,
Верность, честь, справедливость взяв с собой
С бескорыстием полным, при котором,
Обеднев, возвращаются все власти.
5 Златоносной земли счастливой житель,
Управителя ты с пустой мошною
Неохотно отпустишь в Рим и, плача,
Мы ж к суровым гиберам, Макр, и кельтам
Едем, все о тебе в душе тоскуя.
10 Но на каждой странице, что оттуда
Тага рыбного тростью напишу я,
Будет названо мною имя Макра,
Чтоб средь старых меня читал поэтов
И во множестве прежних стихотворцев
15 Одного предпочел ты мне Катулла.[247]
Виллу имеет Торкват у четвертого мильного камня.
Здесь же землицу купил и Отацилий себе.
Великолепно Торкват из пестрого мрамора термы
246
Ст. 4.