Также и францисканец в «Петре Пахаре» подбадривает погрязшую в грехе леди Мид:
В Норфолкской церкви Бернем Нортон до сих пор можно увидеть местных дарителей за кафедрой проповедника, делящих ее с четырьмя виднейшими докторами средневекового мира Св. Августином, Св. Григорием, Св. Иеронимом и Св. Фомой Аквинским.
Гордыня и привилегии не только помогали поднять и поддержать церковное производство; они проникли в святая святых. Вместо того чтобы исповедоваться низкородным приходским священникам, знать обращалась к исповедникам благородного происхождения, и лорд манора и его жена осуществляли богослужение вместе с представителями духовенства в алтарной части, а не со всей остальной конгрегацией в нефах. Даже в момент, когда все христиане, живые или мертвые, должны были объединиться в таинстве причастия, и когда перед святым причастием pax-brede или изображение распятого Спасителя передавалось по кругу, чтобы поцеловать его в знак братской любви, все равно все толкались и пихались, борясь за первенство в исполнении обряда. Такая помпа и тщеславие – грех superbia или гордыни, как называли его теологи, – наиболее часто встречались в прекрасных новых городских церквах, построенных на деньги купцов и знати. Один возмущенный проповедник говорил о «могущественных лордах и дамах, которые приходят в Святую церковь в богатых одеяниях из золота и серебра, жемчугов и драгоценных камней и других мирских почтенных одеждах и так предстают перед Господом нашим Всемогущим», каждая прекрасная леди, «поднимая своим шлейфом пыль, заставляя добрых мирян, клириков и священников всех пить за это и опуская свой шлейф на алтарь Господень»[432].
Это отождествление Церкви с богатством и властью имело своим результатом печальную потерю духовного влияния на паству. Поскольку Церковь наследовала имущество и настаивала па сохранении своей собственности, довольно большой части от имущества кесаря, она была вынуждена воздать кесарю то, что полагалось Господу. Поскольку ее прелаты являлись крупными землевладельцами и магнатами, она вынуждена была уступить короне право назначать их. Миряне рассматривали их как слуг государства, нежели церкви, и таким образом как представителей государственных притеснений и несправедливости. Каковы бы ни были их достижения в области мирского положения в обществе, владение чрезмерным богатством и купание в роскоши, сопровождавшие его, способствовали потере уважения со стороны истинных христиан. Ибо ценности, которые предполагали погоню за богатством, не являлись христианскими ценностями; в соответствии с собственными доктринами церкви, они исходили от дьявола. Епископ Уинчестера был долевым собственником Саусверкских публичных домов; даже замечательный новый неф Уинчестерского собора и основанные Уильямом Викенгемским колледжи Уинчестер и Нью-Колледж в Оксфорде были таким образом частично финансированы за счет прибыли, полученной с проституции. Такое смешение мирских и духовных ценностей пронизывало всю церковную структуру сверху донизу; среди ее прихлебателей существовали разновидности людей, известных как chop-churches, которые занимались продажей и обменом бенефиций, «ибо симония, как написал поэт, сладкая вещь». А в самом низу, далеко от внушительного истэблишмента, находилась голодная и неуправляемая толпа бесприходских клириков, побиравшихся с псалтырем и букварем, бормоча молитвы за богатых патронов и злобно сражающихся за место под солнцем.
Церковная одержимость своим богатством – «землей Христа», «имуществом христовым», «собственностью христовой» – имела и другие последствия. Она стала жирной и консервативной. Она больше не была в пути, как в дни Св. Бернарда или Св. Франциска; она отдыхала за счет пожертвований. «Собственники», наслаждавшиеся своим богатством, не приняли бы никаких изменений. Религия в их руках стала материалистичной и механической; теперь в служении значение имело количество, но не духовность. Спасение измерялось количеством произнесенных молитв и месс – сколько «Отче наш» в час, сколько Ave Maria, сколько свечей сожжено, сколько отблесков Господа упало на алтарь, сколько пожертвований сделано Святой Церкви. Могущественные люди торопились в церковь сразу перед причастием и затем торопились дальше, совесть и общественное мнение были удовлетворены тем, что они отдали должное в этот день. Везде можно было встретить наружное проявление веры, но внутреннее и духовное благочестие было забыто.
Поскольку Церковь являла собой мирской институт и большинство тех, кто претендовал и называл себя христианами, были простыми участниками или зрителями в пышном зрелище, о смысле которого они никогда не задумывались, она не осознала, что провалила свою миссию по донесению учения Христа до верующих. Она, возможно, и смогла передать его многим, но, как и в любую другую эпоху с момента появления христианства, истинных последователей было очень мало. Однако пронизанные на протяжении веков языческого варварства ложью, полуправдой и суевериями, анналы христианства все еще побуждали мужчин и женщин пытаться строить свою жизнь в соответствии с примером Христа. Смирение и долготерпение, истина и честность, рыцарство и благородство по отношению к слабым, ненависть к насилию и жестокости – вот те ценности, которые появились благодаря христианству, и все это совокупно влияло на учение Церкви и культ, которые и побуждали людей к этому. Христос присутствовал на земле, но не на троне Св. Петра, а в сердце каждого христианина; при этом без трона Св. Петра вряд ли можно было бы найти много сердец, пустивших к себе Христа.
О том, что представляла собой Церковь конца XIV века в своем лучшем проявлении, мы имеем свидетельство Чосера. Ибо когда при описании своей процессии мирских пилигримов, светских и духовных, он дошел до простого деревенского священника, этот циничный, толерантный, но исключительно честный наблюдатель современной ему жизни сделал паузу в своем забавном каталоге человеческого порока, чтобы нарисовать портрет того, кто более всех приблизился к житию согласно заповедям христианства: