Эрек и Энида. Клижес

И, безутешные, в печали
Юнцы и старцы закричали;
Был даже небу слышен крик,
Однако в башню не проник;
И, значит, графу в башне худо,
Не ускользнуть ему оттуда.
Бойцов довольно четырех,
Чтоб не напасть врагам врасплох,
Своих не вызволить обманом
И не пробить стены тараном;
И чтобы в башне бой вести
К неустрашимым десяти
Шестнадцать присоединились.
Все двадцать шесть не поленились.
Там десять яростно дрались
И даже в башню ворвались;
Однако, словно в исступленьи,
Граф оказал сопротивленье.
Решается его судьба.
Стоит он около столба,
Секирой машет, полон гнева,
Разит направо и налево.
Дают изменники отпор,
Жестоко мстят за свой позор,
Смертельные наносят раны;
Хоть люди Александра рьяны,
Но вместо двадцати шести
Должны тринадцать бой вести.
Таким подсчетом огорченный,
Сражением разгоряченный,
Наш Александр схватил бревно
(Чем в битве биться, все равно)
И за своих вступился смело,
Отвагою решая дело
Уже в преддверьи торжества,
Хотя, по-моему, сперва
Им был сражен вояка жалкий,
Который вряд ли стоил палки,
Хотя носил он шлем и щит;
На графа Александр сердит.
Бревном разит он супостата.
Для графа тяжела расплата.
Сраженный пошатнулся вдруг,
Секиру выпустил из рук
И на ногах не удержался.
Изменник больше не сражался.
Тут Александр его схватил
И этим битву прекратил.
Изменники как по приказу
Оружие сложили сразу.
И то сказать: зачем отпор,
Когда захвачен в плен сеньор?
Итак, оружие сложили.
Они позор свой заслужили,
Им кары страшные грозят.
О том, что вражий замок взят,
Не знали в королевском стане.
Лишь поутру на поле брани
Средь мертвых тел, в крови, в пыли
Щиты знакомые нашли
И о своих затосковали.
Скорбели греки, горевали;
В тоске не помнили себя;
О предводителе скорбя,
На щит его в слезах склонились
И в том, что живы, повинились.
Скорбят Корнелий и Нерей,
Желая умереть скорей;
Поражены как будто громом
Скорбят Корней[141] с Акоридрмом;
Им всем сердца тоска теснит;
Рыдает горько Парменид,
Рвет волосы свои, тоскуя,
Страданий в горести взыскуя;
Всем пятерым сеньора жаль,
Одолевает их печаль;
Пять греков не подозревали,
Что понапрасну горевали,
Что мертв совсем не их сеньор,
Что в заблужденье вводит взор
Знакомый щит, который брошен,
Как будто смертью грек подкошен,
Что принимают за своих
Они покойников чужих
И что настигла злая доля
Там только грека Нериоля[142];
Они, по правде говоря,
Других оплакивали зря.
Всех мнимое постигло горе,
Все громко зарыдали вскоре;
Так целый королевский стан
Щитами был введен в обман,
Которого не отличали
От правды в тягостной печали,
И целовали каждый щит,
Как сердце скорбное велит.
Скорбело войско в заблужденьи,
И не нуждалась в подтвержденьи
Распространившаяся весть.
Всех плакавших не перечесть,
Но громче всех рыдали греки,
Оставшись якобы навеки
Без государя своего.
Золотокудрой каково,
Когда скорбят по всей округе
И слышен плач о мертвом друге!
Печали дева предалась
И, пожалев, что родилась,
Внимала воплям и рыданьям,
Сама подавлена страданьем,
Которое должна скрывать,
Как будто стыдно горевать
И скорбь таить при людях нужно;
Спокойна вроде бы наружно,
Немного разве что бледна,
А в сердце боль затаена.
Однако все вопят уныло,
Не до нее скорбящим было;
У каждого была тогда
Своя печаль, своя беда;
У каждого своя утрата.
Кто друга потерял, кто брата.
Телами берег был покрыт,
И люди плакали навзрыд.
Всех обездолила судьбина:
Отец оплакивает сына,
А сын — убитого отца.
Нет причитаниям конца.
Своих оплакивают кровных,
Сановных или несановных,
Двоюродных или родных.
От этих новостей дурных
Струятся слезы, словно реки;
Не знали плачущие греки,
И не предвидели войска,
Что радость общая близка.