— Вряд ли она отправилась гулять в такую погоду, — возразил я.
Я старался говорить спокойно, чтобы не выдать своего страха; ведь еще накануне София говорила мне, что ей грозит опасность, а только что ее слова подтвердил Томас Аллен. И вот она пропала. Только бы ректор оказался прав! Но ведь он сам встревожен и пытается себя успокоить. Все его мысли были поглощены убийством Ковердейла и судьбой колледжа, а тут еще тревога за дочь.
— Да-да, я уверен, она вернется к обеду. — Он как-то неопределенно помахал рукой. — Сейчас мастер Слайхерст отнесет от меня записку коронеру, а я должен готовиться к выступлению. Время не терпит. — Он взглянул на меня и тяжело вздохнул. За последний час этот упрямый человек состарился на добрый десяток лет. — Я буду у себя в кабинете, доктор Бруно. Мы поговорим позже. Прошу вас к полудню в зал на обед. Там я объявлю о трагедии. Было бы желательно, чтобы вы в точности знали, что я сообщу членам колледжа, чтобы не рассказывали потом никаких подробностей кроме тех, которые я сочту уместным им поведать. Необходимо пресечь сплетни.
Я поклонился, выражая полное согласие.
— Было бы также желательно, ректор, чтобы вы никому не сообщали о вашем поручении мне расследовать обстоятельства дела, — негромко посоветовал я. — Многие предпочтут скрыть от меня информацию, если проведают, что я добываю ее для вас.
— Разумеется. Ведите дело, как знаете, доктор Бруно, а я ни словом не проговорюсь о вашем участии. Но узнайте, кто совершил это злодеяние — эти злодеяния, — поправился он, — и любая награда, какую в состоянии выделить колледж, ваша. Если, конечно, я все еще буду занимать должность ректора, — мрачно добавил он, отвернулся и пошел к себе.
Глава 13
Колокол, сзывавший к обеду, еще звонил неумолчно, а члены колледжа и студенты уже спешили в зал, торопливые и напуганные. Казалось, искры потрескивают в воздухе, как перед бурей. А дождь бил и бил в окна с такой силой, что даже говорить приходилось довольно громко, иначе сосед не расслышал бы соседа.
К своему неудовольствию я обнаружил, что место мне отвели за ректорским столом, где сидели старшие члены колледжа. Я сел между Ричардом Годвином, библиотекарем, и Слайхерстом, который покосился на меня с неприкрытой злобой — совсем не рад был видеть меня среди своих коллег. Господи, подумал я, да ведь меня посадили на место покойника.
Главный стол возвышался на небольшом помосте, откуда я мог видеть весь обеденный зал. Это было красивое помещение с белеными стенами, завешанными французскими гобеленами (прошлый век, отметил я, тонкая, высоко ценимая работа).
Посреди зала был камин, дым от которого уходил в восьмиугольную вытяжную решетку, вмонтированную в высокий потолок; балки возле нее закоптились до черноты. По обе стороны камина вдоль окон стояли длинные столы, за которыми теснились на скамейках студенты и младшие члены колледжа. Они то и дело переглядывались и перешептывались, удивляясь мрачному лицу ректора.
Тощий юнец с непослушными рыжими волосами — мантия была ему чересчур велика — взошел на установленную возле главного стола кафедру и неожиданно звучным для такого худосочного тела голосом начал читать благословение перед трапезой. Я узнал паренька: это он накануне прибирал часовню после заутрени. Колокол смолк в тот самый момент, когда зазвучала молитва.
— Benedic, Domine, nos et dona tua,[25] — завел рыжий.
Ректор покорно склонил голову и сложил руки, все старшие члены колледжа последовали его примеру. Прищурившись, я продолжал наблюдать и видел, что студенты все еще смотрят в нашу сторону с тревогой и любопытством.
— Quae de largitate tua sumus sumpturi,[26] — провозгласил парень, и я вдруг с облегчением заметил во главе одного из длинных столов Габриеля Норриса, окруженного молодежью, чья одежда явно выделяла их из среды простых студентов. Мнение Слайхерста, будто выбор орудия убийства указывал на Норриса, я отнюдь не разделял. Мне казалось, что улика — длинный английский лук — слишком очевидна и потому указывает скорее на его невиновность. Однако мне требовалось срочно поговорить с Норрисом. Норрис не наклонил голову и не прикрыл глаза, как будто участие в общей молитве было ниже его достоинства. Мне показалось, что-то в его облике изменилось, я только никак не мог понять, что именно.