— Коббет! — прошептал я. — Это я, Бруно! Откройте ворота!
В ответ — молчание. Ухватившись за подоконник, я подтянулся и заглянул внутрь: старый привратник дремал в кресле, упершись подбородком в грудь и разинув рот; ниточка слюны тянулась с нижней губы.
— Коббет! — позвал я еще громче, но старик не шелохнулся.
Бормоча сквозь зубы проклятия, я отступил на шаг и оглядел стены колледжа: ни одно из окон не светилось. Что, если окликнуть Коббета громче? Торчать под стенами башни мне вовсе не улыбалось: именно здесь Дженкс и будет меня искать.
Из-за туч выглянула луна, и тут мне пришла в голову мысль — лишь бы догадка оказалась правильной! Самое дальнее окно в западной стене, прикинул я, — это окно комнаты Норриса, и, хотя оно казалось плотно закрытым, мне удалось просунуть пальцы здоровой руки под раму. Я убедился, что задвижка не заперта. Поглядел в оба конца темной улицы: никого. Тогда я подтянулся и боком втиснулся в узкий оконный проем, содрогнувшись от боли, когда зацепил обожженную руку.
Я влез в окно и рухнул на большой деревянный ларь. На миг замер, прислушиваясь, не донесется ли из спальни вздох или какое-то движение. Однако все было тихо. Я немного ободрился. Слабый свет, проникавший в окно, позволял разглядеть очертания мебели. Пол был засыпан каким-то мусором. Я несколько раз споткнулся, налетая на шкафы и столы, покуда не разглядел огниво на изящном резном инкрустированном столике. Высек искру, зажег огарок на рабочем столе и огляделся.
Эта комната выглядела в точности как спальня Роджера Мерсера в то утро, когда он был убит: одежда выброшена на пол, книги и бумаги раскиданы во все стороны, вынуты все ящики из роскошного письменного стола, их содержимое рассыпано. Я присел в кресло у давно остывшего камина — подушки этого кресла тоже были выпотрошены. Попытался заставить себя дышать ровно и собраться с мыслями.
Плечи болели, болела обожженная рука, ныл порез на шее, однако теперь, когда смертельная опасность отступила, ко мне вернулась способность живо соображать. Я понимал, что опасность не исчезла. Дженкс, учитывая, сколько мне теперь известно, просто не может оставить меня в покое. Надлежало как можно скорее передать все сведения Сидни. После разговора с Хамфри у меня возникла некая идея, пока еще не слишком отчетливая, но, похоже, объединяющая все убийства. Если она окажется правильной, то все встанет на свои места и найдутся необходимые доказательства.
Судя по словам Дженкса, мне следовало спешить, в противном случае еще до рассвета Аллен тоже будет мертв. Но прежде всего необходимо было известить Сидни, чтобы он хотя бы на этот раз знал, куда я отправляюсь и для чего. Я очень рассчитывал, что он разыщет меня, если я не вернусь. Впрочем, я понимал, что для меня это, скорее всего, уже не будет иметь никакого значения.
Не теряя времени я принялся разбирать завалы на столе Норриса в поисках пера, соображая тем временем, как наиболее кратко и связно изложить все свои подозрения в письме к Сидни, прежде чем снова отправиться в путь.
Однако я нигде не мог найти чернил. В первом из ящиков я наткнулся на отличную писчую бумагу и красный воск для печатей. Свеча тем временем почти догорела, и, поспешно озираясь в поисках новой, я случайно взглянул на сундук под окном; его массивный замок был открыт и, судя по всему, взломан. Схватив свой огарок, я поднял тяжелую крышку, однако не обнаружил сверху ничего, кроме льняных рубашек. Тем не менее я принялся перебирать одежду, пока не добрался до дна и не прощупал все четыре угла. Пусто. Я снова выругался: наверняка здесь было что-то важное, но пропало. Я поднес свечу ближе и принялся выбрасывать содержимое сундука на пол, а когда все выбросил, сунул свечу внутрь и убедился, что там больше ничего нет.
— Merda![36] — С этим восклицанием я готов был захлопнуть крышку, но тут заметил, что в днище сундука вырезан уголок — совсем крошечная дырочка, палец не просунешь. Я вытащил из-за пояса нож Хамфри Причарда, залез с головой в сундук и воткнул кончик ножа в щель. Доска подалась, послышался тихий щелчок, и днище приподнялось. В этом потайном отделении я нащупал связку бумаг, а затем наткнулся на что-то острое, уколол руку и поспешно ее отдернул — вдруг это какая-то ловушка. Потом полез снова, уже осторожнее, и вытащил то, обо что укололся. Когда в тусклом мерцании свечи я разглядел этот предмет, я невольно присвистнул: это был бич с короткой рукояткой и множеством ремешков. Каждый ремешок был длиной примерно полтора метра и перевязан узлами. В узлах крепились короткие проволочные крючки; они были в засохшей крови, и на них виднелись обрывки кожи. Я содрогнулся. Как будто пелена спала с моих глаз: все встало на место. Все подозрения, до того неопределенные и туманные, оформились.