Я снова залез в тайник и вытащил пачку бумаг, которую выпустил, уколовшись о крючок. Это были старые, зачитанные письма, грязные, перевязанные выцветшей ленточкой. На верхней странице остался кровавый отпечаток большого пальца.
Одного взгляда было достаточно, чтобы убедиться — послания зашифрованы, это какая-то смесь символов и цифр. Однако мне сразу стало ясно: это те самые бумаги, которые убийца искал в комнате Роджера Мерсера и Джеймса Ковердейла. В одной пачке с письмами находился старинный пергамент, скрепленный печатью. Печать была цела; разглядеть герб в тусклом свете свечи я не мог, но не колеблясь сломал сургуч, развернул свиток и поднес его к догорающей свече. Огня едва хватило, чтобы разобрать изысканно-витиеватый почерк. Но после первых же слов у меня перехватило дыхание и пересохло в горле. «Пий, епископ, раб рабов Божьих, обсудив вопрос о Regnans in excelsis…»[37]
Руки у меня затряслись, и я чуть было не выронил документ — самый опасный документ для англичанина. Я сразу узнал его: булла, изданная папой Пием V лет тринадцать тому назад, провозглашавшая королеву Елизавету Английскую еретичкой и отлучавшая ее от Католической церкви. Булла заканчивалась прямым приказом подданным королевы не признавать ее власть и не подчиняться ей. Иными словами, папа призывал к свержению королевы.
Некоторые горячие головы в католических семинариях Европы толковали эту буллу даже как санкцию на убийство королевы ради вящей славы Господней; переправить этот текст в Англию означало совершить измену, то есть преступление, которое влекло смерть на эшафоте.
Я медленно выдохнул — и замер: мне послышалось какое-то шарканье под окном. Снова в ловушке? Возможно, это тот, кто разгромил комнату в поисках документов, но не обнаружил потайного дна? Быть может, он следил за комнатой и заметил мой огонек? Я задержал дыхание, и вновь снаружи явственно послышалось какое-то движение, странные звуки, похожие на крик младенца. Я сел на пол, все еще дрожа, но уже смеясь над собственным страхом: это всего лишь пара лис подралась при лунном свете.
Но по крайней мере испуг помог мне опомниться. Времени терять было нельзя. Я завернул пачку писем в одну из рубашек, хранившихся в сундуке, там же отыскал дорожный плащ, которым прикрыл ноющие плечи (мой собственный плащ остался в «Колесе Катерины»), нашарил наконец среди всяческого мусора на столе Норриса перо и чернильницу и поспешно набросал записку Сидни.
Покончив с этим, я достал клочок бумаги с копией шифра из ежедневника Мерсера, вложил его в письмо к Сидни и, как мог, запечатал сургучом Норриса. Схватив эту пачку, я задул коптящую свечу, отодвинул задвижку двери, которая выходила на лестницу, и тут обнаружил, что дверь заперта на замок. Тот, кто обыскивал комнату в отсутствие Норриса и Аллена, видимо, отпер дверь своим ключом и запер ее за собой. Или же он, как и я, проник через окно. Чертыхнувшись в очередной раз, я открыл окно, выходящее во двор, влез на подоконник, но в последний момент зацепился плащом за шпингалет и рухнул на больную руку, едва сдержав крик.
Я замер, молясь, чтобы мое падение никого не потревожило. Цвет неба уже менялся с черного на темно-синий. Светлеет, подумал я, надо закончить свое дело и убраться из города до восхода. Пока еще было слишком темно, и стрелок на башенных часах разглядеть не удавалось. Квадратный двор словно одеялом окутывала тишина ночи. Никакого движения, лишь вдали залаяла, зарыдала лиса.
Я хотел было подняться и бежать, как вдруг где-то вспыхнул свет фонаря. Свет быстро приближался ко мне с другой стороны двора, и я уже отчетливо различал фигуру в плаще с капюшоном. Фигура склонилась надо мной и посветила мне прямо в лицо.
— Так-так, доктор Бруно! Опять чем-то поживились? Интересная у вас привычка. Какие объяснения вы предложите на этот раз? Любопытно будет послушать. Прямо-таки не терпится.
Лица я не видел, но ядовитый тон Уолтера Слайхерста не узнать было невозможно.