Никифор Антонович попытался сострить:
— Ну и взлетели бы, на здоровье… — И вдруг холодное чувство опасности, как на головокружительной высоте сарыджазской тропы, сдавило сердце.
— Она дружелюбно улыбалась при солнечном свете. Как она переменилась потом! Я долго ходила среди этих надгробий, сохраняющих память об умерших. Я ощутила себя связанной с ними: их угасающие мысли проникали в мой мозг. Им было холодно — я готова была отдать им свое тепло. Эти страдающие тени так тяжело переносили свое заточение в гранитных кристаллических структурах надгробий. Я так предалась им! И что же?!
— Дорогая Вероника! — озабоченно промолвил Никифор Антонович. — Разрешите-ка потрогать ваш лоб. Жар! У меня есть уникальное средство. Поверьте, — торопливо говорил он, отыскивая лекарство, — у вас сразу перестанет болеть голова!
— И что же! — повторила она, как пифия[12] над трагическим жертвенным, дымящимся кровью, котлом. — Когда я возвращалась в лагерь, подсвечивая тропу фонариком, мне захотелось проститься с этой улыбающейся каменной идолихой. Как ужасно она улыбалась! Она беззвучно хохотала, она издевалась над моим чувством единения с угасающими тенями. Ее гранитные губы были искривлены судорожным хохотом, мне стало так страшно, я сразу вспомнила о вас. Вы, Никифор Антонович, единственный человек, который может защитить меня от издевательства этой каменной бабы!
— Конечно, конечно, — успокаивающе бормотал профессор. — Я вас понимаю!
Он вполне и совершенно ясно понял, что такое долгое путешествие, так тягостно повлиявшее и на него самого (а он, невольно, уже думал: как-то придется возвращаться в Каракол? По этим теснинам, по этим козлиным тропам, по этим ледяным карнизам), сломило психику девушки. И разве не он виноват в этом? Ведь ей запрещено было появляться на раскопках. Что за наваждение руководило его поступками?
— Вот, выпейте, Вероника Павловна. Так, а теперь вот люминал. И вы заснете. Я вас, конечно, защищу от посягательств этой каменной бабы!
Он укрыл девушку одеялом и осторожно вышел из палатки.
Стояла тихая ночь. Звезды были так блестящи и близки, что к ним хотелось протянуть руки. Марс в своем Великом противостоянии был кроваво-красен: угасающий зрачок, устремленный на Землю в предсмертном длительном немигании. Марс тянулся к Земле. Он дрожал и расширялся. Его контуры были непривычны человеческому глазу, не вооруженному оптикой: диаметр Марса увеличился в несколько раз. Никифор Антонович протер глаза.
От костра доносились смех и возбужденные голоса. Соревновались в прыжках через огонь.
Утром Никифор Антонович пошел на могильники. Один. Моросил нудный дождь. День был нерабочий.
Он внимательно рассматривал идолов, но не находил никаких мимических различий в выражении их каменных физиономий. Это были стереотипы, идентичные, построенные по единой схеме, будто отпечатанные с одной матрицы. Он пытался подавить разочарование: неужели он и вправду поверил в вечерний бред Вероники? Он ожидал увидеть различие в их масках? У него была интуитивная вера в свежесть ее непредвзятого взгляда! Но каменные идолы — полутораметровые гранитные столбы, увенчанные округлыми болванками голов, — были одинаковы: стандартно выбитые углубления глаз, возвышенности надбровных дуг, плоского носа, тонких губ, выпуклостей щек. Не понять, мужчины это или женщины. Единая маска, отпечатанная и застывшая на всех гранитных столбах. Примитив, но вневременной, если возраст речных террас верно определен.
Никифор Антонович набросил на голову брезентовый капюшон плаща: дождь усиливался. И, переходя от одного каменного идола к другому, он почувствовал неприятное ощущение внутреннего давления, чей-то мысленный приказ.
Он был здесь, на захоронении, не один! За ним кто-то наблюдал. Этот пронизывающий взгляд подавлял и подчинял. Мрачные могильники, каменные идолы, неодушевленные, но излучающие непостигаемую им тревожную мысль. Источник эманации[13] мысли как будто сконцентрировался сзади него, за спиной. Сверхъестественное чужеродное наваждение. Сколько сил нужно, чтобы преодолеть этот внезапный панический страх и обернуться, посмотреть в упор: что же там такое?
— Никифор Антонович! — услышал он сзади зябкий, дрожащий голос Вероники. — Вы прошли мимо. Идемте, я вам покажу эту… женщину.
Страх исчез, Никифор Антонович обернулся. Вероника полусонно смотрела на него.