Через минуту король преступников вернулся, вошел в спальню и улыбнулся под тонкими усиками героя-любовника.
— А та малышка, что вы видели в Винниках, также может быть ваша. Если только захотите. Дополнительно. Кроме трех желаний.
XIII
В восемь утра Попельский стоял у себя дома на балконе и смотрел на Иезуитский сад. Со времени неудачной облавы на Малецкого его преследовали навязчивые идеи, фрустрация и бессонница. Казалось, он не замечает буйство весны, которая превращала Львов в огромный цветущий сад. В Иезуитском саду белели каштаны, аллейками прохаживались влюбленные студенческие пары. В послеобеденную пору люди толпились возле кафе, построенного в стиле сецессии, где подавали кофе-глясе, мороженое и холодный хлебный квас. В Стрыйском парке дети купались в пруду, доводя чуть ли не до безумия старого садовника, который напрасно гонялся за ними, чтобы запретить такие развлечения. На территории Восточной выставки спортсмены из общества «Сокол» устраивали соревнования по бегу на выносливость. В Высоком Замке гимназисты прогуливали уроки, курили сигареты и тайком встречались в кустах с проститутками, что приходили сюда с расположенного поблизости Старого Рынка. Никто больше не вспоминал об убийстве Гени Питки. Люди дискутировали о Гитлере и политике. Выпускники гимназий готовились к поездке в лагерь военной подготовки на Гуцульщине. После похорон Гени, когда с несчастным мальчиком прощались сотни львовян, город постепенно забывал о преступлении. Мало кто заметил сегодня короткую статью в «Слове польском», где речь шла о дальнейшей судьбе Анатоля Малецкого, которого подозревали в убийстве.
Эдвард Попельский принадлежал к числу тех немногих, кто обратил на это внимание. Преследуемый бессонницей, он на два часа раньше вышел в гостиную. На полу в прихожей заметил «Слово польское», которое почтальон, как и каждое утро, вбросил в квартиру сквозь щель для писем. Попельский сел в кресло возле часов, открыл газету и протянул руку за графином с водкой, которую считал лучшим лекарством от бессонницы. Налил себе полстакана и начал перелистывать страницы. И тогда наткнулся на ту заметку.
Он резко встал и быстрыми шагами направился на балкон, чтобы выйти на воздух. Комиссар знал, что теперь не уснет, даже если выцедит целое ведро водки.
Глянул сквозь темные стекла. Было солнечное утро. Только бы не думать о Гене! Он пытался анализировать дела, которые расследовал сейчас, вернувшись на работу после выздоровления. Удалось только частично. Комиссар думал не про замученного мальчика и текущие дела, а про состояние своей шляпы и не зажившую до сих пор рану. Под шляпой была повязка — кусок марли, приклеенной пластырем к голове. Это доставляло Попельскому страшное неудобство. Под влиянием палящего солнца голова все время потела, повязка становилась мокрой и рана, что почти заживала, ужасно чесалась. Уже на следующий день комиссар решил прекратить эти мучения. Он снял шляпу, сорвал повязку и ходил по городу с обнаженной головой, шокируя всех вокруг. Во-первых, Попельский нарушил обычай, по которому мужчине не подобало выйти из дома без шляпы, а во-вторых, комиссар слишком откровенно демонстрировал всем свой посиневший, налитый кровью шрам, ничуть не заботясь о колкими шутками и брезгливостью окружения. Он чувствовал себя удобно, а рана имела для него символическое, пропагандистское, как утверждал сам Попельский, значение. Она будто говорила всем: «Я рана, нанесенная комиссару, когда тот схватил Анатоля Малецкого!» Произносила expressis verbis[30]: «Это же Попельский, именно он выследил убийцу Гени Питки! Я видимое свидетельство этого, безусловное, болезненное доказательство факта, что какая-то сволочь лишила комиссара его славы!» Попельский использовал ужасный шрам также для проверки во время воображаемых допросов своих коллег и начальства. Наклонялся так, чтобы рана оказывалась у них перед глазами, и внимательно наблюдал за реакцией. Мысленно говорил: «Ну, кто из вас, сукины сыны, сделал со мной такое руками этого поганца? Кто лишил меня добычи? Кто из вас пообещал Кичалесу два года спокойствия?» Во взгляде ни одного из них комиссар не замечал ни неуверенности, ни раскаяния, ни желания в чем-то признаться.
Попытка поразить окружение лысой раненой головой оказалась напрасной, как и настойчивые расспросы Валерия Питки. Со старым столяром произошло то же самое, что и с ним самим, а в памяти с момента, когда кто-то в маске ударил его по голове и пробуждением в машине скорой помощи, зияла черная дыра.