— Приблизительно это было такое… — Попельский на минуту задумался. — «Я убил Геню Питку напрасно. Никто меня тогда не убил, поэтому ты убей меня сейчас». Из этих слов следует то, о чем я уже сказал. Он хотел совершить самоубийство. Моими руками.
— Хотел, чтобы его убили после того, как он замучил Геню Питку… — Пидгирный оживлялся все больше. — Но это не удалось… Поэтому он снова попытался. Откуда-то знал, что у комиссара Попельского резкий нрав и его можно спровоцировать. Ему не удалось погибнуть в первый раз, поэтому…
— Хватит, доктор. — Зубик повысил голос и слегка ударил кулаком по столу. — Дело об убийстве Гени Питки завершено, а убийца Анатоль Малецкий совершил самоубийство! Вам известно, сколько сумасшедших звонили к нам и признавались в убийстве Гени?!
— Пан начальник! — Пидгирный даже подпрыгнул. — Две недели назад во Львове нашли труп убитого ребенка, которого пытали, а вчера был найден другой ребенок, которого также пытали! Вы меня извините, но как судебный врач и психолог могу сказать лишь одно: существует высокая вероятность, что тот, кто совершил то убийство и это зверское преступление — одно и то же лицо! А Малецкий совершил самоубийство, будучи невиновным! Я убежден в этом! И к сожалению, время вернуться к делу Гени Питки, время возобновить следствие!
— Не вам мне приказывать, что надо делать! — Разъяренный, как бык на корриде, Зубик пыхал дымом сквозь ноздри. — У вас право голоса, которое я могу принять во внимание или нет! Кроме того, — он внезапно успокоился и примирительно добавил: — Вы же не будете отрицать, что Геня Питка был замучен, а Казю Марковского только покалечили. Это может свидетельствовать, что у преступника остались скрытые остатки человечности, чего не скажешь об убийце Гени. Поступок мужчины в котелке отвратительный, но он не убивал! А убийца Гени Питки — это невероятная тварь! Одна тварь убивала, другая — ломала ребенку колени. Это два разных типа. У первого нет человеческих черт, но у второго они остались, не так ли, пан комиссар?
— Возможно, остались по отношению к взрослым. — Попельский стряхнул пепел в большую пепельницу со щипчиками для сигар. — Перед приступом эпилепсии он раздел меня, чтобы я не испачкался, а между челюстями запихнул мне мой собственный кошелек, чтобы я не прикусил себе язык. Он знает, как обращаться с эпилептиками… Может, он сам больной?
— А как он вообще выглядит, пан комиссар? — отозвался второй раз Жехалко.
— У него широкое, я бы сказал, типично славянское лицо, — медленно говорил Попельский. — Возраст — около пятидесяти лет. Никаких особых примет, кроме тоненьких усиков. Одет немодно и небрежно. Черный, поношенный плащ, грязные стоптанные ботинки, пальцы измазаны чернилами. С этим всем контрастирует новенький котелок. Вывод: скромный чиновник, который не имеет средств на хорошую одежду, но очень бережно относится к головным уборам. Это поляк или украинец. У него нет никаких иудейских признаков ни во внешности, ни в произношении. Никаких львовских диалектизмов я тоже не слышал. С другой стороны, он не слишком следит за языком… Итак — какой-то чиновник после нескольких лет гимназии… Semidoctus…[47] Я бы так сказал.
— Подождите, подождите. — Зубик, чье образование из-за плохих успехов в классических языках завершилась в шестом классе гимназии, схватился за голову. — Ибо мы сейчас все запутаемся… Пан Жехалко, подсуммируйте помаленьку, а мы попросим пана комиссара рассказать о допросе пьяного сторожа.
— Валентин Козик, сорок восемь лет, судя по физиономии — хронический алкоголик. — Попельский листал свои заметки. — Он немного протверезился, как его облили холодной водой в участке, но его придется еще раз допрашивать. Вот, что удалось от него узнать. Несколько дней назад, Козик не помнит, когда именно, Ирод пришел к нему на фабрику и пообещал три четвертины водки при условии, что он выпьет их сразу, утром на работе, и закроет глаза на все, что там будет происходить. Ирод сказал, что придет на фабрику с какой-то дзюнею с Мостков. Козик согласился, не колеблясь, тем более что его и так должны были выкинуть с работы за пьянство. Как раз сейчас он и был утром на работе. День трех четвертей. Это все. Больше ничего я у него не вызнал. Ага. — Попельский хлопнул себя по лбу. — Этого я не успел записать. Ирод дал Козику кирку и приказал стеречь как зеницу ока. Все время повторял, что инструмент стоит злотый.
— Но кто бы это доверил-то следить пьянице? — удивился Цыган.
— Может, всего на минуту, пока тот не напьется как свинья, — сказал Попельский.