– И не говорите, сэр. Никогда не забуду, что я почувствовала, когда вошла с пылесосом в кабинет и увидела миссис Лео на полу. Сначала я подумала, что она умерла. Должно быть, ей стало плохо, когда она стояла около телефона. Странно, что она поднялась так рано. Прежде она никогда этого не делала.
– Действительно странно, – согласился Пуаро и словно невзначай спросил: – Наверное, кроме нее, в доме еще никто не вставал?
– Миссис Тимоти была уже на ногах. Она просыпается очень рано и нередко гуляет перед завтраком.
– Она из поколения тех, кто встает рано, – кивнув, сказал Пуаро. – А молодые люди, конечно, не поднялись так рано?
– Да, сэр. Почти все они спали, когда я принесла чай. А ведь было уже очень поздно, потому что из-за этого потрясения и приезда доктора я сначала сама должна была выпить чашечку, чтобы немного приободриться.
Итак, Мод Абернети была уже на ногах, а молодое поколение в постелях, но это ни о чем не говорит, размышлял Пуаро. Каждый мог услышать, как Элен открывает и закрывает свою дверь, последовать за ней, а потом вернуться к себе и притвориться полусонным.
«Но если я прав, – думал Пуаро, – а в конце концов для меня естественно быть правым, никуда от этого не денешься, то нет необходимости задумываться над тем, где в конкретный момент находилось какое-то конкретное лицо. Прежде всего я должен поискать доказательство там, где оно должно быть согласно моим умозаключениям. Потом я произнесу свою маленькую речь, а затем сяду, буду думать и посмотрю, что произойдет».
Как только Джанет вышла из комнаты, Пуаро осушил чашку кофе, надел пальто и шляпу и незаметно покинул дом через боковую дверь. Резво прошагав четверть мили до почтового отделения, он заказал междугородный разговор и вскоре вновь беседовал с мистером Энтвислом:
– Да, это опять я. Забудьте о моем прежнем поручении. C'était une blague![18] Кто-то нас подслушивал. А теперь, mon vieux[19], настоящее задание: вы, как я уже говорил, воспользуетесь поездом, но отправитесь не в Бери-Сент-Эдмундс, а в дом мистера Тимоти Абернети.
– Но Тимоти и Мод сейчас в Эндерби!
– В доме нет никого, кроме некой Джонс, которую, посулив ей щедрую плату, уговорили постеречь дом. Я хочу, чтобы вы кое-что забрали из этого дома.
– Дорогой мой Пуаро! Я, право же, не могу унизиться до ограбления.
– Это не будет выглядеть как ограбление. Вы скажете добрейшей миссис Джонс, которая вас знает, что мистер или миссис Абернети просили вас взять эту вещь и доставить ее в Лондон. Она ничего не заподозрит.
– Вероятно, нет. Но мне это не нравится. Почему бы вам не сделать это самому?
– Потому, друг мой, что я иностранец, а следовательно, в глазах таких людей, как миссис Джонс, личность крайне подозрительная. Ваше же появление ее не удивит.
– Да, да, понимаю... Но что подумают Тимоти и Мод, когда услышат об этом? Я знаком с ними сорок с лишним лет!
– Столько же вы знали Ричарда Абернети. И вы знали Кору Ланскене, когда она была еще девочкой!
– Вы уверены, что это действительно необходимо?
– Старый вопрос с плакатов военной поры: «Ваша поездка действительно необходима?» Это необходимо, говорю я вам. Это жизненно важно.
– И что я должен там забрать?
Пуаро сказал.
– Но, право же, Пуаро, я не понимаю... – возразил Энтвисл.
– Это не имеет значения. Важно, что понимаю я.
– А что мне потом делать с этой проклятой штукой?
– Вы доставите ее в Лондон, в Элм-Парк-Гарденс. Есть у вас карандаш? Записывайте адрес.
Проделав эту операцию, мистер Энтвисл вопросил голосом мученика, в котором звучало сильное сомнение:
– Надеюсь, Пуаро, вы знаете, что делаете?
В ответе детектива не было ни малейшего сомнения:
– Конечно, я знаю. Мы близимся к концу.
Мистер Энтвисл вздохнул:
– Ах, если бы мы могли догадаться, что хотела сказать мне Элен.
– Нет никакой нужды в догадках. Я знаю.
– Вы знаете? Но, дорогой Пуаро...
– С объяснениями придется подождать. Однако позвольте заверить вас: я совершенно точно знаю, что увидела Элен Абернети, когда взглянула на себя в зеркало.
За завтраком все чувствовали себя скованно и неловко. Розамунд и Тимоти отсутствовали, а все остальные явно ощущали себя не в своей тарелке. Говорили приглушенными голосами и ели с меньшим, чем обычно, аппетитом. Первым пришел в свое обычное расположение духа Джордж, вообще обладавший характером переменчивым и жизнерадостным.