Я взглянул на часы и увидел, что времени у меня остается в обрез, чтобы не спеша добраться до станции и встретить Пуаро. Мне хотелось немедленно информировать его о новых поразительных событиях на вилле.
Очевидно, рассуждал я, Пуаро без труда нашел в Париже то, что хотел. Это подтверждается его быстрым возвращением. Я не мог представить, как он воспримет новости, о которых я ему доложу.
Поезд запаздывал, и я стал прохаживаться по перрону взад и вперед без всякой цели. Неожиданно в голову пришла мысль, что я мог бы скоротать время, пытаясь узнать, кто уехал из Мерлинвиля последним поездом в тот вечер, когда произошла трагедия.
Я подошел к старшему носильщику, выглядевшему добродушным человеком, и без труда завел разговор на интересующую меня тему.
– Это позор, что полиция допускает, чтобы такие бандиты разгуливали безнаказанными, – заявил он горячо.
Я намекнул, что есть предположение, будто они уехали из Мерлинвиля поездом в полночь. Но носильщик решительно отверг это. Он бы заметил двух иностранцев, он в этом уверен. Этим поездом уехало всего человек двадцать, и он не мог бы их не заметить.
Не знаю почему, мне пришла в голову идея спросить носильщика о Жаке Рено. Может быть, это произошло из-за тревоги, звучавшей в словах Марты Дюбрей, которые я подслушал.
Короче говоря, я внезапно спросил:
– А молодой Рено не уезжал с тем поездом?
– О нет, мосье. Приехать и уехать через полчаса – это же смешно!
Я уставился на носильщика, не уловив смысла слов. Потом до меня дошло.
– Вы сказали, что мосье Жак Рено прибыл в Мерлинвиль в тот вечер? – спросил я с волнением.
– Ну конечно, мосье. С последним поездом, прибывающим в 11:40.
Моя голова закружилась. Так вот в чем была причина мучительной тревоги Марты! Жак Рено был в Мерлинвиле в ночь убийства! Но почему он об этом умолчал? Почему сказал, что был в это время в Шербуре? Вспоминая его открытое, мальчишеское лицо, я просто не мог заставить себя поверить, что он имеет какое-нибудь отношение к преступлению. И все же, почему он умолчал о таком важном факте? Одно было ясно: Марта знала об этом. Отсюда ее беспокойство и нетерпеливый вопрос к Пуаро – подозревают ли кого-нибудь.
Мои размышления были прерваны прибытием поезда, и через минуту я уже приветствовал Пуаро. Старикан сиял, улыбался лучезарной улыбкой, был громогласен, и, забыв о моей английской сдержанности, тепло обнял меня прямо на платформе.
– Mon cher ami[54], я преуспел, и преуспел чудесно!
– В самом деле? Рад слышать. А вы знаете о последних новостях здесь?
– С чего вы взяли, что я могу знать все на свете? Значит, у вас события тоже развивались? Храбрый Жиро, он произвел арест? Или, возможно, несколько арестов? Но я сделаю так, что он будет глупо выглядеть. Куда вы меня тянете, мой друг? Разве мы не идем в отель? Мне необходимо заняться усами, они плачевно обвисли от жары во время путешествия. К тому же я не сомневаюсь, что мой плащ покрыт пылью. А мой галстук! Я должен его заменить...
Я прервал его безудержное словоизлияние:
– Мой дорогой Пуаро, оставьте все это. Мы должны немедленно отправиться на виллу. Там совершено еще одно убийство!
Я часто бывал разочарован, когда воображал, что сообщаю важные новости своему другу. Он или уже знал их, или отбрасывал как не относящиеся к делу. В последнем случае события обычно подтверждали его правоту. Но сейчас я не мог пожаловаться на полученный эффект. Никогда я еще не видел человека более ошеломленного. Его челюсть отвалилась. Игривость как рукой сняло. Он уставился на меня с открытым ртом.
– Что вы такое говорите? Еще одно убийство? Ах, тогда я был не прав. Я оскандалился. Жиро может потешаться надо мной, у него есть для этого все основания!
– Значит, вы этого не ожидали?
– Да ни за что на свете! Это подрывает мою теорию, это губит ее, это... ах, нет! – Он остановился как вкопанный и стукнул себя по лбу. – Невозможно. Я не мог ошибиться! Факты, отобранные методически и расставленные в правильном порядке, дают только одно объяснение. Я должен быть прав! Я прав!
– Но тогда...
Он прервал меня.
– Подождите, друг мой, я должен быть прав, поэтому новое убийство невозможно, если только, если только, постойте, я умоляю вас. Не говорите ни слова...
Он помолчал немного, затем заговорил в своей обычной манере – тихим, вкрадчивым голосом: