Я подошел ближе. Листок был небольшим, судя по слою пыли, он долго где-то валялся. Внимание Пуаро привлек штемпель – Парксон – известная фирма по производству театрального реквизита. Что касается адреса – Эссекс, Стайлз-Сент-Мэри, Кавендиш, то буква, стоящая перед фамилией, была действительно написана неразборчиво.
– Это либо «Т», либо «Л», но точно не «Д».
– Я думаю, что «Л», – сказал Пуаро.
– Это важная улика?
– В общем да. Она подтверждает мои догадки. Предполагая его существование, я попросил мисс Говард поискать его, и, как видите, ей удалось его найти.
– Но что она имела в виду, сказав «на платяном шкафу»?
– Она имела в виду, – быстро ответил Пуаро, – что нашла его на платяном шкафу.
– Странное место для оберточной бумаги, – заметил я.
– Почему же. Самое подходящее место для оберточной бумаги и картонных коробок. Я всегда хранил их на шкафу. Очень красиво смотрится, если аккуратно разложить.
– Пуаро, – спросил я, – вы пришли к какому-нибудь выводу относительно того, как было совершено преступление.
– Да, кажется, я знаю.
– А!
– К сожалению, у меня нет доказательств, разве что...
Неожиданно он схватил меня за руку и потащил в холл, перейдя от волнения на французский:
– Mademoiselle Dorcas, Mademoiselle Dorcas, un moment, s'il vous plâit![33]
Опешившая Доркас выскочила из буфетной.
– Моя милая Доркас, у меня есть одна идейка... одна идейка... будет замечательно, если она окажется верной! Скажите, Доркас, в понедельник, – не во вторник, а в понедельник, – за день до трагедии, звонок миссис Инглторп не испортился?
Доркас удивилась.
– Да, сэр, так оно и было, не знаю, кто сказал вам. Верно, мышь перегрызла проводок. Во вторник утром пришел мастер и починил его.
Радостно воскликнув, Пуаро вернулся в малую гостиную.
– Видите, не нужно никаких доказательств – достаточно догадки. Но человек слаб, хочется получить подтверждение, что ты на верном пути. Ах, мой друг, я как воспрянувший гигант. Я бегаю! Я прыгаю!
И он действительно принялся носиться по газону под окном.
– Что делает ваш замечательный друг? – раздался голос за моей спиной, и, повернувшись, я увидел Мэри Кавендиш. Она улыбнулась, и я улыбнулся в ответ. – Что случилось?
– Даже не знаю, что вам сказать. Он задал Доркас какой-то вопрос насчет звонка и был так доволен ответом, что начал с криком носиться по газону.
Мэри рассмеялась.
– Как забавно! Он вышел за ворота. Сегодня, наверно, уже не вернется?
– Трудно сказать. Его действия абсолютно непредсказуемы. Невозможно догадаться, что он будет делать дальше.
– Он сумасшедший, мистер Гастингс?
– Честно говоря, не знаю. Иногда мне кажется, что он совершенно свихнулся, но, чем безумнее он себя ведет, тем более оправданным оказывается потом его безумство.
– Понятно.
Несмотря на ее смех, Мэри была задумчива и печальна.
«И все-таки, – подумал я, – надо поговорить с ней о будущем Синтии».
Я очень осторожно завел разговор о девушке, но не успел произнести и двух фраз, как Мэри перебила меня:
– Вы прекрасный адвокат, мистер Гастингс, но зачем попусту растрачивать свой талант? Поверьте, я прекрасно отношусь к Синтии и конечно же позабочусь о ее будущем.
Я начал сбивчиво оправдываться, пусть она только не думает... Но она снова прервала меня и то, что я услышал, заставило меня вмиг забыть о Синтии.
– Мистер Гастингс, как вы думаете, мы с Джоном счастливы вместе?
Я смог лишь пробормотать, что это личное дело супругов и постороннему не пристало обсуждать подобные темы.
– Да, это наше личное дело, но вам я все-таки скажу: мистер Гастингс, мы несчастливы друг с другом!
Я промолчал, чувствуя, что это только начало.
– Вы же ничего не знаете обо мне – ни откуда я родом, ни кем была до того, как вышла за Джона. Вам я могу исповедаться, ведь вы очень добры.
Признаться, я не слишком стремился оказаться в роли отца исповедника. Во-первых, я помнил, чем закончилась исповедь Синтии. Во-вторых, в исповедники обычно выбираются люди весьма зрелого возраста, а я был слишком молод для этой роли.
– Мой отец – англичанин, а мать – русская.
– А, теперь понятно...
– Что понятно? – резко спросила Мэри.
– Понятно, почему во всем вашем облике чувствуется что-то нездешнее, что-то отстраненное и необычное.
– Мать считалась красавицей. Я ее не помню – она умерла, когда я была совсем ребенком. За ее смертью скрывалась какая-то трагедия. По словам отца, мама по ошибке приняла слишком большую дозу снотворного. Отец тяжело переживал ее смерть. Через некоторое время он поступил на дипломатическую службу, и мы начали разъезжать по свету. К двадцати трем годам я, кажется, побывала везде, где только можно. Такая жизнь казалась мне восхитительной.