И вот мы подходим к сегодняшнему вечеру. Возможность, которой давно уже ждет мистер Корнворси, наконец подворачивается. У дверей комнаты Бенедикта Фарли дожидаются двое свидетелей, готовых поклясться, что никто не заходил внутрь и не выходил оттуда. Корнворси, выждав, когда на улице станет особенно шумно из-за проезжающих машин, высовывается из окна своей комнаты и захватом, который заранее взял со стола хозяина, дотягивается до окна его комнаты. В захвате зажат некий предмет. Бенедикт Фарли подходит к окну рассмотреть его. Тогда Корнворси втягивает захват обратно и, когда Фарли высовывается из окна, стреляет в него из револьвера. Шум транспорта заглушает звук выстрела. Кроме того, вспомните: окно выходит на заводскую стену. Свидетелей просто не может быть. Потом Корнворси выжидает примерно полчаса, берет какие-то бумаги и, спрятав между ними револьвер и сложенный захват, выходит из своей комнаты и заходит в соседнюю. Там он кладет захват на стол, оставляет на полу револьвер – предварительно прижав к нему пальцы покойника – и спешит наружу с известием о «самоубийстве» Бенедикта Фарли.
Он же позаботился и о том, чтобы письмо было найдено и, как следствие, появился я со своей историей – историей, услышанной от самого мистера Фарли – о навязчивом сне, подталкивающем его к самоубийству. Он понимает, что кто-нибудь легковерный непременно вспомнит про гипноз. Но его расчет только лишний раз подтверждает, что рука, нажавшая на спусковой крючок, была рукой Бенедикта Фарли!
Эркюль Пуаро перевел глаза на вдову и с удовлетворением обнаружил на ее смертельно побледневшем лице страх – и не просто страх, а самый настоящий ужас.
– И в скором времени, – мягко закончил он, – неизбежно наступил бы счастливый финал... Четверть миллиона долларов и два сердца, бьющиеся в унисон.
Доктор Джон Стиллингфлит и Эркюль Пуаро обошли особняк Нортвэй и остановились. Справа от них возвышалась фабричная стена, слева и высоко над их головами находились окна комнат Бенедикта Фарли и Хьюго Корнворси. Пуаро нагнулся и поднял с земли небольшой предмет – чучело черной кошки.
– Voilà[169], – сказал он. – Вот это и поднес Корнворси к окну Бенедикта Фарли. Вы помните, тот ненавидел кошек? Естественно, он тут же ринулся к окну.
– Но почему, ради всего святого, Корнворси не вышел и не подобрал это?
– А как он мог это сделать? Это значило бы навлечь на себя подозрения. И потом, наткнувшись на эту кошку, любой подумает, что какой-нибудь ребенок бродил здесь и просто ее бросил.
– Да, – вздохнул Стиллингфлит. – Вероятно, любой так и подумает. Но только не старый добрый Эркюль! Да знаете ли вы, старый плут, что я до самого последнего момента считал, будто вы собираетесь поразить нас какой-нибудь претенциозной «психологической» версией «подсказанного» убийства. Клянусь, эти двое думали так же! Однако и штучка же эта Фарли! Боже, как ее проняло! Корнворси вполне мог бы отвертеться, не случись у нее истерики и не попытайся она попортить вашу красоту своими коготками. Хорошо еще, я успел вовремя.
Он помолчал и добавил:
– А вот девушка мне понравилась. И характер есть, и ум. Подозреваю, меня сочтут охотником за приданым, если...
– Вы опоздали, друг мой. Место уже занято. Смерть ее отца открыла ей прямую дорогу к счастью.
– И это напоминает мне о том, что как раз у нее-то были все мотивы избавиться от своего непривлекательного папаши.
– Мотив и возможность, знаете ли, далеко не всё, – возразил Пуаро. – Нужны еще преступные наклонности.
– Эх, старина, и почему только вы сами не совершаете преступлений? – мечтательно проговорил Стиллингфлит. – Готов поклясться, вам бы все отлично сошло с рук. Собственно говоря, это было бы даже слишком для вас просто. Я имею в виду, что дело оказалось бы немедленно закрыто ввиду явной и абсолютной безнадежности.
– Такое, – сказал Эркюль Пуаро, – может прийти в голову только англичанину.
ЧЁРНАЯ СМОРОДИНА
Four and Twenty Blackbirds
Эркюль Пуаро обедал со своим другом Генри Боннингтоном в ресторане «Гэллант Эндевор» на шоссе Кингз-роуд в Челси.
Мистер Боннингтон любил этот ресторан. Ему нравилась царящая там атмосфера праздности, нравилось, что там подают «простую английскую» пищу, а не «кучу непонятно как приготовленных блюд».
Он обожал рассказывать своим сотрапезникам об актерах и художниках, наведывавшихся в этот ресторан, и всегда предлагал им полистать книгу визитеров, где красовались автографы знаменитостей.
Сам мистер Боннингтон не имел ни малейшей склонности к искусству, но умел восхищаться талантами других.
Молли, симпатичная официантка, поздоровалась с ним как со старым другом. Она была очень горда тем, что помнила, какие блюда предпочитают ее постоянные клиенты и какие не любят.
– Добрый вечер, сэр, – произнесла она, когда мужчины уселись за угловым столиком. – Вам повезло. Сегодня у нас индюшка с орехами – это ведь ваше любимое блюдо? К тому же есть прекрасный «Стилтон». Вы начнете с супа или с рыбы?
Мистер Боннингтон ничего ей не ответил, выжидая, что скажет его друг. Тот внимательно изучал меню. Мистер Боннингтон счел своим долгом предупредить:
– Тут вы не сыщете никаких французских изысков. Настоящая английская кухня, причем отменного качества.
– Ну и прекрасно! – театрально взмахнув рукой, воскликнул Пуаро. – Я полностью полагаюсь на ваш выбор.
– Ну если так, хм... – Мистер Боннингтон смущенно закашлялся.
Когда заказ после долгих раздумий был сделан и выбрано соответствующее блюдам вино, мистер Боннингтон со вздохом откинулся на стуле и, посмотрев вслед удаляющейся Молли, развернул салфетку.
– Милая девушка, – с одобрением проговорил он. – А в юности была просто красавица. Ее обожали рисовать художники. Она понимает толк в еде, а это даже важнее, чем приятная мордашка. Как правило, женщины к этому равнодушны к еде. Многие из них, отправившись с приятелем в ресторан, даже не замечают, что у них на тарелке. Если женщина влюблена, она не думает, что заказать, а заказывает первое, на что упадет ее взгляд.
Эркюль Пуаро покачал головой:
– C'est terrible[170].
– Благодарение Господу, мужчины не таковы! – самодовольно произнес мистер Боннингтон.
– Все без исключения? – спросил Пуаро, и глаза его лукаво заблестели.
– Ну, разве что, когда молоды, – уступил мистер Боннингтон. – Сосунки. Взгляните на нынешнюю молодежь – никакой выдержки, никакого мужества – ни у кого из них! Я их презираю, а они, – добавил он с подчеркнутой холодностью, – наверное, презирают меня. Возможно, они правы! Но послушаешь рассуждения некоторых молодых – и что, оказывается, у них на уме? Что никто старше шестидесяти не имеет права на жизнь. Невольно задумаешься, сколько же из них помогло своим престарелым родственникам покинуть этот мир.
– Вполне возможно, – сказал Эркюль Пуаро, – что именно так и обстоит дело.
– Хорошенькие же у вас мысли, Пуаро. Похоже, работа в полиции лишила вас идеалов.
Эркюль Пуаро улыбнулся.
– Tout de même, – сказал он, – было бы интересно составить список людей – старше шестидесяти, скончавшихся в результате несчастного случая. Уверяю вас, это навело бы на весьма любопытные мысли.
– Ваша беда в том, что вы всюду ищете преступление, а его незачем искать, оно и само объявится.
– Прошу прощения, – сказал Пуаро, – я, кажется, опять – как это у вас говорится – сел на любимого конька? Лучше, друг мой, расскажите о ваших проблемах. Как ваши дела?
– Сплошное безобразие! – сказал мистер Боннингтон. – Таков нынешний мир. Слишком много всякого безобразия, слишком много красивых слов. Красивые слова помогают скрывать грязь! Как густой мучной соус скрывает тот факт, что рыба под ним не лучшего качества! Дайте мне просто филе и никакого паршивого соуса.