Бытует мнение, будто Есенин сочинял свои стихи легко, в порыве вдохновения. Задумается ненадолго – и одарит своих поклонников новым стихотворением! Гений, истинный гений! Но недаром же говорят, что «гений – это один процент вдохновения и девяносто девять процентов труда»[13]. «Обычно Есенин слагал стихотворение в голове целиком и, не записывая, мог читать его без запинки, – вспоминал Михаил Мурашев. – Не раз, бывало, ходит, ходит по кабинету и скажет: “Миша, хочешь послушать новое стихотворение?” Читал, а сам чутко прислушивался к ритму. Затем садился и записывал… Прочитанное вслух стихотворение казалось вполне законченным, но когда Сергей принимался его записывать, то делал так: напишет строчку – зачеркнет, снова напишет – и опять зачеркнет. Затем напишет совершенно новую строчку. Отложит в сторону лист бумаги с начатым стихотворением, возьмет другой лист и напишет почти без помарок. Спустя некоторое время он принимался за обработку стихов; вначале осторожно. Но потом иногда изменял так, что от первого варианта ничего не оставалось. Есенин очень много внимания уделял теории стиха. Он иногда задавал себе задачи в стихотворной форме: брал лист бумаги, писал на нем конечные слова строк – рифмы – и потом, как бы по плану, заполнял их содержанием».
Далее Мурашев пишет о том, что Есенин зорко следил за журналами и газетами и вырезал каждую строчку, имевшую к нему отношение, а Бюро газетных вырезок присылало ему все рецензии на его стихи. Доводилось ли вам слышать о такой конторе? Первое в России Бюро газетных вырезок появилось в 1901 году в Петербурге. Частные лица или учреждения могли подписываться на тематические подборки статей и отечественной или зарубежной периодики, что было не только удобно, но и выгодно – стоимость тематической подписки не шла ни в какое сравнение со стоимостью газет и журналов, из которых брались сведения.
К обоснованной критике Есенин всегда прислушивался, ведь для любого творческого человека критик – все равно что лечащий врач, который помогает «выздороветь», то есть избавиться от ошибок и творить еще лучше. Но пустопорожнее критиканство, «критика ради критики», выводило Есенина из себя. Впрочем, пребывая в хорошем настроении, он мог щелкнуть пальцем по какой-нибудь злопыхательской статейке и сказать: «Завидуют… Значит, есть чему». Но порой мог разорвать газету в клочья, которые долго топтал ногами. Знаменитая противоречивость есенинского характера, которую так любят обсуждать биографы, была не столько противоречивостью как таковой, сколько привычкой идти на поводу у своего настроения. Одно и то же событие могло вызвать у Есенина бурю эмоций или же улыбку, в зависимости от того, под какую руку оно попадало – под горячую или под холодную.
Московский период словно выпал из биографии – большинство петроградских знакомых считало, что девятнадцатилетний поэт приехал в столицу с Рязанщины… Опять же, так выглядело лучше – с полей да прямо в Петроград, от сохи да в столичные салоны! Взлет должен быть стремительным, иначе он станет напоминать унылое восхождение в гору, потеряет свою искрометность…
«Каждый труд благослови, удача! – напишет Есенин в 1925 году. – Рыбаку – чтоб с рыбой невода, пахарю – чтоб плуг его и кляча доставали хлеба на года…» Так и хочется добавить: «А поэту – песенного слова…»
Термином «песенное слово» Сергей Есенин обозначал суть своего творчества, а стихи свои считал песнями. И действительно – десятки есенинских стихотворений были положены на музыку. Иногда дело доходит до курьезов – то «Пускай ты выпита другим…» окажется в сборнике русских народных романсов, то «Где ты, где ты, отчий дом…» отнесут к песням русской эмиграции…
В конце марта 1915 года поэт Рюрик Ивнев писал в Москву своему другу Сергею Боброву, возглавлявшему литературную футуристическую группу «Центрифуга»: «Здесь появился необычайно талантливый поэт Сергей Александрович Есенин, только что приехавший из деревни. Юноша 19 лет. Стихи его о деревне, о леших, о ведьмах, седых тучах, сене, лаптях, дышат подлинным поэтическим вдохновением, а не книжностью, как у С. Городецкого, А. Толстого и других поэтов, подходящих к деревне. Он уже произвел впечатление, к счастью, и на более полезных для него людей, как редакторов, авторитетных поэтов…»
Воспоминания Рюрика Ивнева о Есенине ценны своей обстоятельностью. Рассказывая о знакомстве, произошедшем на литературном вечере в петроградском Доме армии и флота, Ивнев не ограничивается одним лишь описанием внешности Есенина («скромно одетый… тонкий, хрупкий, весь светящийся и как бы пронизанный голубизной»). «Вид он имел скромный, тихий… Казалось, что он и сам еще не оценил самого себя. Но это только казалось, пока вы не видели его глаз. Стоило вам встретиться взглядом с его глазами, как “тайна” его обнаруживалась, выдавая себя: в глазах его прыгали искорки. Он был опьянен запахом славы и уже рвался вперед. Конечно, он знал себе цену. И скромность его была лишь тонкой оболочкой, под которой билось жадное, ненасытное желание победить всех своими стихами, покорить, смять. Как выяснилось на этом же вечере, Есенин был прекрасно знаком с современной литературой, особенно со стихами. Не говоря уже о Бальмонте, Городецком, Брюсове, Гумилеве, Ахматовой, он хорошо знал произведения других писателей. Многие стихи молодых поэтов знал наизусть. В этот вечер все познакомившиеся с Есениным поняли, каким талантом обладает этот на вид скромный юноша».
13
Это высказывание принято приписывать известному американскому изобретателю Томасу Алва Эдисону.