Что можно сказать по этому поводу? Первым делом приходит на ум банальное «наш пострел везде поспел» – и гонорар получил, и часы золотые, и еще из Литературного фонда сто пятьдесят рублей выбить пытался. Но если вспомнить о том, что Есенин никогда не отличался бережливостью и деньги утекали у него сквозь пальцы в прямом смысле, то просьба о помощи будет выглядеть вполне обоснованной. Что же касается золотых часов, полученных от императрицы, то продать или заложить их было немыслимо, во всяком случае, до весны 1917 года.
К слову будь сказано, своим родным Есенин помогал скудно и неохотно, даже если и имел такую возможность. «К отцу, к матери, к сестрам (обретавшимся тогда в селе Константинове Рязанской губернии) относился Есенин с отдышкой от самого живота, как от тяжелой клади, – вспоминал поэт Анатолий Мариенгоф, близко друживший с Есениным в послереволюционные годы. – Денег в деревню посылал мало, скупо, и всегда при этом злясь и ворча. Никогда по своему почину, а только – после настойчивых писем, жалоб и уговоров. Иногда из деревни приезжал отец. Робко говорил про нужду, про недороды, про плохую картошку, сгнившее сено. Крутил реденькую конопляную бороденку и вытирал грязной тряпицей слезящиеся красные глаза. Есенин слушал речи отца недоверчиво, напоминал про дождливое лето и жаркие солнечные дни во время сенокоса; о картошке, которая почему-то у всех уродилась, кроме его отца; об урожае Рязанской губернии не ахти плохом. Чем больше вспоминал, тем больше сердился:
– Знать вы там ничего не желаете, а я вам что мошна: сдохну – поплачете о мошне, а не по мне…
Под конец Есенин давал денег и поскорей выпроваживал старика из Москвы…»
Либеральная общественность не могла простить Есенину заигрывания с императорской семьей. «Кончился петербургский период карьеры Есенина совершенно неожиданно, – вспоминал поэт-акмеист Георгий Иванов, пользовавшийся большой известностью в столичных литературных кругах. – Поздней осенью 1916 года вдруг распространился и потом подтвердился “чудовищный” слух: “наш” Есенин, “душка” Есенин, “прелестный мальчик” Есенин – представлялся Александре Федоровне в Царскосельском дворце… Теперь даже трудно себе представить степень негодования, охватившего тогдашнюю “передовую общественность”, когда обнаружилось, что “гнусный поступок” Есенина не выдумка, не “ навет черной сотни”, а непреложный факт. Бросились к Есенину за объяснениями. Он сперва отмалчивался. Потом признался. Потом взял признание обратно. Потом куда-то исчез, не то на фронт, не то в рязанскую деревню…
Возмущение вчерашним любимцем было огромно. Оно принимало порой комические формы. Так, С. И. Чацкина, очень богатая и еще более передовая дама, всерьез называвшая издаваемый ею журнал “Северные записки” – “тараном искусства по царизму”, на пышном приеме в своей гостеприимной квартире истерически рвала рукописи и письма Есенина, визжа: “Отогрели змею! Новый Распутин! Второй Протопопов!”[17]. Тщетно ее более сдержанный супруг Я. Л. Сакер уговаривал расходившуюся меценатку не портить здоровья “из-за какого-то ренегата”».
«Шел декабрь 1916 года… – вспоминал Всеволод Рождественский. – И вот… я неожиданно столкнулся с… фигурой в серой солдатской шинели. На меня поглядели знакомые насмешливые глаза.
– Сергей!
– Я самый. Разрешите доложить: рядовой санитарной роты Есенин Сергей отпущен из части по увольнительной записке до восьми часов вечера…
Я глядел на Есенина и не узнавал его. В грубой, не по росту большой шинели с красными матерчатыми крестиками на солдатских погонах, остриженный наголо, осунувшийся и непривычно суетливый, он казался мальчиком-подростком, одетым в больничный халат. Куда девались его лихие кудри, несколько надменная улыбка?
Он рассказал мне, что ему удалось устроиться санитаром в дворцовом госпитале Царского Села.
– Место неплохое, – добавил он, – беспокойства только много. И добро бы по работе. А то начнешь что налаживать – глядь, какие-то важные особы пожаловали. То им покажи, то разъясни – ходят по палатам, путают, любопытствуют, во все вмешиваются. А слова поперек нельзя сказать. Стой навытяжку. И пуще всего донимают царские дочери – чтоб им пусто было. Приедут с утра, и весь госпиталь вверх дном идет. Врачи с ног сбились. А они ходят по палатам, умиляются, образки раздают, как орехи с елки. Играют в солдатики, одним словом. Я и “немку” [императрицу] два раза видел. Худая и злющая. Такой только попадись – рад не будешь. Доложил кто-то, что вот есть здесь санитар Есенин, патриотические стихи пишет. Заинтересовались. Велели читать. Я читаю, а они вздыхают: “Ах, это все о народе, о великом нашем мученике-страдальце…” И платочек из сумочки вынимают. Такое меня зло взяло. Думаю – что вы в этом народе понимаете?»
17
Имеется в виду действительный статский советник Александр Дмитриевич Протопопов, последний министр внутренних дел Российской империи, которого прежние думские друзья обвиняли в предательстве либеральных идеалов и пресмыкательстве перед императорской четой.