В есенинском рассказе о тяготах «придворной» службы в Царском Селе столько же правды, сколько и в рассказе о том, что Февральская революция застала нашего героя в дисциплинарном батальоне, куда он якобы угодил за отказ писать стихи, восхваляющие Николая II. Все это явный вымысел обласканного при дворе поэта, которому было нужно продемонстрировать свою революционность и решительно откреститься от «заигрываний» с императорским двором.
Эти строки из «Анны Снегиной» так хорошо лягут в биографию нашего героя, что начнут казаться правдой. Впрочем, крупица правды в истории с дезертирством все же была… Но давайте по порядку.
Вплоть до Февральской революции наш герой пользовался расположением императорской четы и выступал при дворе в роли народного «поэта-самородка». Достоверно известно, что в январе 1917 года Есенин несколько раз присутствовал на службах в Федоровском Государевом соборе в Царском Селе, где ктитором[18] был полковник Ломан, а 19 февраля (по старому стилю), то есть за четыре дня до начала революционных событий, поэт-самородок читал свои стихи в трапезной палате Дома для причта и служащих Федоровского Государева собора перед членами элитарного «Общества возрождения художественной Руси», о чем, в частности, писала «литературно-политическая» газета «Петроградские ведомости». Можно с уверенностью предположить, что если бы от Есенина потребовали сочинить панегирик государю императору, то он бы его охотно сочинил.
К началу 1917 года назрела необходимость сокращения чрезмерно раздувшегося штата санитарных частей, находившихся под покровительством императрицы. 22 февраля 1917 года приказом полковника Ломана Есенин был выведен из состава столичного гарнизона и направлен в Могилев, в распоряжение командира второго батальона Собственного Его Императорского Величества сводного пехотного полка. По сути, нашего героя перевели из одного элитного подразделения в другое – Сводный полк не участвовал в боевых действиях, а использовался для ближайшей охраны особы государя императора, ставка которого, с момента принятия обязанностей Верховного главнокомандующего в августе 1915 года, находилась в Могилеве. Этот перевод никак нельзя было считать «отправкой в дисциплинарный батальон».
Правду о тех событиях Есенин поведал только Разумнику Васильевичу Иванову-Разумнику, который сохранил рассказ поэта для потомков: «До Могилева я так и не добрался. В пути меня застала революция. Возвращаться в Петербург я побоялся. В Невке меня, как Распутина, не утопили бы, но под горячую руку, да на радостях, расквасить мне физиономию любители нашлись бы. Пришлось сигануть в кусты: я уехал в Константиново. Переждав там недели две, я рискнул показаться в Петербурге и в Царском Селе. Ничего, обошлось, слава богу, благополучно». То есть факт дезертирства все же имел место. Надо признать, что опасения Есенина не были беспочвенными. Несмотря на то что Февральскую революцию принято называть «бескровной», счет ее жертвам шел на тысячи, и революционно настроенные граждане нередко устраивали самосуды над теми, кто служил престолу или же просто был близок к нему. С тем, что творилось после Октябрьской революции, эти самосуды, конечно же, не шли ни в какое сравнение, но тем не менее Есенину лучше было пересидеть самое беспокойное время в родном селе, где он пользовался всеобщей любовью.
Ивнев, Чернявский, Есенин. 1915
Зинаида Райх. 1924
Сергей Есенин. 1917
Глава седьмая. «Два ветра взмахнули крылом…»
18
В России «ктиторами» называли избранных прихожанами церковных старост, но в церквях военного и дворцового ведомства существовала должность ктитора, на которую не избирались, а назначались.