Яркая звезда имажинизма сверкнула на небосклоне и закатилась, оставив после себя след… Но этот след не растаял в ночной космической темноте – имажинистов помнят, их творчеством продолжают интересоваться, продолжают восхищаться, а в начале девяностых годов ХХ века даже была предпринята попытка возрождения имажинизма, но у «реставраторов» не заладилось, и к 1995 году интересное начинание сошло на нет… Грустно, печально, но такова жизнь, из которой нельзя ничего вычеркнуть и ничего переиграть в ней тоже нельзя.
Но пока что жизнь бьет ключом! И будущее представляется радужным!
Имажинистов обвиняли во множестве грехов, начиная с того, что они «расточительно тратят бумагу», которая в двадцатые годы была дефицитным товаром, и заканчивая пристрастием к агрессивному эпатажу. Ну а за узость кругозора («образ и ничего более!») имажинистам не пенял только ленивый, хотя на самом деле творчество, сосредоточенное на создании образов, может быть весьма многогранным и развиваться по разным направлениям. В своих мемуарах, известных под названием «Великолепный очевидец», Вадим Шершеневич объясняет поведение имажинистов следующим образом: «Мы хотели быть самым высоким гребнем революционной волны. Поэтому мы не могли только отшучиваться. Мы должны были и доказывать, а легко ли доказать под обстрелом?! Между тем обстрел был жестокий и разносторонний. На нас нападали и футуристы, и правые школы, и пролетарские писатели. Мы огрызались и невольно сужали плацдарм идей. Отсюда и то качество имажинизма, в котором нас неоднократно упрекали: упор на один образ. Это был тот окоп, который не мог рухнуть ни от какого бризантного[31] снаряда». Иногда имажинисты называли себя «бандой», и надо признать, что это определение подходило к ним как нельзя лучше.
Существует несколько версий относительно причин, приведших Сергея Есенина в орден-банду имажинистов. Одни, например известный литератор Илья Эренбург, считали, что нашего героя привел к имажинистам его задорно-беспокойный характер. «Если футуризм, несмотря на желтую кофту и на лорнетку Бурлюка, был художественным и общественным явлением, то имажинизм мне всегда казался наспех сделанной вывеской для группы литераторов, – пишет Эренбург. – Есенин любил драки; и как в гимназии “греки” дрались с “персами”, так он охотно пошел к имажинистам, чтобы драться с футуристами. Все это даже не страница его биографии, а несколько сносок, способных заинтересовать только литературоведа». Эренбург ошибается не только в причинах, но и в оценке роли имажинизма в жизни Есенина. Не «несколько сносок» в биографии, а несколько ярких страниц! Вычеркните имажинизм из биографии Есенина или вычеркните Есенина из истории имажинизма – и вы сразу же почувствуете, что картина не полна, что в ней чего-то не хватает…
Литературный критик и большевик с дореволюционным стажем Александр Воронский писал, что Есенин «увидел и отметил себе гибель дедовской старины, но он слишком любил ее, он искал путь-дорогу к новому Китежу, но попал в чарусу», которая «жадно и быстро поглотила его». «Чарусой» на русском севере называют болото, притворяющееся лужайкой. Ступишь на зеленую травку – и провалишься. Однако же наш герой, несмотря на всю его показную простоту, был не из тех, кто суется в воду, не зная броду. Он всегда отдавал себе отчет в своих поступках и вдобавок был одним из теоретиков имажинизма. Теоретик – жертва морока? Чушь!
«В литературе он [Есенин] примкнул… к людям, которым терять нечего, к поэтическому босячеству, – пишет Владислав Ходасевич. – Есенина затащили в имажинизм, как затаскивали в кабак. Своим талантом он скрашивал выступления бездарных имажинистов, они питались за счет его имени, как кабацкая голь за счет загулявшего богача». Если вам показалось, что Ходасевич чрезмерно резок, то сравните его слова со словами писателя Бориса Лавренева, одного из создателей жанра советской героико-революционной драмы и автора широко известной повести «Сорок первый»: «Растущую славу Есенина прочно захватили ошметки уничтоженной жизни, которым нужно было какое-нибудь большое и чистое имя, прикрываясь которым можно было удержаться лишний год на поверхности, лишний час поцарствовать на литературной сцене ценой скандала, грязи, похабства, ценой даже чужой жизни, – пишет Лавренев в статье с броским названием “Казненный дегенератами”, которая была опубликована в ленинградском ежедневнике “Красная газета” через два дня после гибели нашего героя. – Есенин был захвачен в прочную мертвую петлю. Никогда не бывший имажинистом, чуждый дегенеративным извертам, он был объявлен вождем школы, родившейся на пороге лупанария и кабака, и на его славе, как на спасительном плоту, выплыли литературные шантажисты, которые не брезгали ничем и которые подуськивали наивного рязанца на самые экстравагантные скандалы, благодаря которым в связи с именем Есенина упоминались и их ничтожные имена. Не щадя своих репутаций ради лишнего часа, они не пощадили репутации Есенина и не пощадили и его жизни».
31
Бризантность – одна из характеристик взрывчатого вещества, выражающая его способность к местному дробящему воздействию. «Бризантными» назывались артиллерийские снаряды, способные при разрыве давать большое количество осколков, разлетающихся во все стороны.