И толпа подалась, еще захлопали, у вешалки столпились недовольные, но Есенин уже успокоился: оставшиеся жадно били в ладоши, засматривая ему в глаза своими рыбьими и тупыми, пытаясь приблизиться, пожать ему руку…»
От следующего выступления, уже объявленного, Есенин отказался – кураж пропал.
Эмигрантская публика была пестрой, напоминающей лоскутное одеяло. Одни видели в Есенине большевистского агента, другим его лирика служила бальзамом во время приступов тоски по родине, третьи морщили носы: «фи, крестьянский поэт!», а четвертые надеялись, что за первой «ласточкой» потянутся и другие – надо же налаживать культурные связи, в конце концов. Есенину хватило считаных дней и одного выступления для того, чтобы понять необоснованность своих былых надежд. «Из всего, что я намерен здесь сделать, это издать переводы двух книжек по 32 страницы двух несчастных авторов, о которых здесь знают весьма немного в литературных кругах, – сообщает Есенин Мариенгофу. – Издам на английском и французском… От твоих книг шарахаются. Хорошую книгу стихов удалось продать только как сборник новых стихов твоих и моих. Ну да черт с ними, ибо все они здесь прогнили за 5 лет эмиграции. Живущий в склепе всегда пахнет мертвечиной…»
Кое-что все же удалось пристроить в печать, но не за этим же ехал за границу Есенин, а за мировой славой. Наивность его может показаться удивительной, но давайте вспомним про таинственного варшавского Лившица, про традиционную склонность к идеализации Европы, а также про то, что успех не только окрыляет, но и кружит голову, и затуманивает взор… Есенинское творчество сугубо русское, национальное, народное, исконное-посконное. В переводах стихи Есенина много теряли. Ну разве без потерь можно перевести хотя бы вот это:
Но Есенин, не владевший никакими иностранными языками и никогда не занимавшийся переводами, мог считать, что его «рыхлые драчены»[39] можно без проблем переводить на иностранные языки.
«Однажды я спросила, с чем связано такое его [Есенина] желание перевести стихи на английский, – пишет в воспоминаниях полячка Лола Кинел, бывшая переводчицей у супругов.
– Неужели вы не понимаете? – возмутился он, удивленный таким вопросом. – Сколько миллионов людей узнают обо мне, если мои стихи появятся на английском! Сколько людей прочтут меня по-русски? Двадцать, ну, может быть, тридцать миллионов… У нас все крестьяне неграмотные… А на английском! – он широко расставил руки, и глаза его заблестели. – Каково население Англии?
Мы начали считать по пальцам: Англия – сорок миллионов; Соединенные Штаты – 125; Канада – 10 миллионов, видимо, так, хоть я и не была уверена. А еще Австралия, Новая Зеландия, Индия!
Лицо Есенина светилось, глаза сверкали.
– Сергей Александрович, – осторожно сказала я, ведь вопрос был весьма серьезен, на чаше весов – целые миры! – Я бы предпочла, чтобы вас читало меньше людей в оригинале, чем весь мир в переводах. Перевод никогда не будет соответствовать вашим стихам, никогда не будет так красив и звучен. Это будет новое произведение – частично ваше, частично – переводчика.
Лицо его померкло, посерело. И глаза стали тусклыми. Я почувствовала себя убийцей…»[40]
Разочарование, вызванное неудачным началом заграничного вояжа, осложнялось другим разочарованием – любовным. Увы, страстная любовь, ярко вспыхнула и быстро «перегорела». «В Берлине несколько раз я встречал его с Айседорой Дункан, – вспоминал Илья Эренбург. – Она понимала, что ему тяжело, хотела помочь и не могла. Она обладала не только большим талантом, но и человечностью, нежностью, тактом; но он был бродячим цыганом; пуще всего его пугала сердечная оседлость».
Есенину удалось произвести впечатление на Максима Горького, встреча с которым состоялась 17 мая 1922 года на квартире писателя Алексея Николаевича Толстого, пребывавшего в эмиграции с 1918 по 1923 год. Впечатление было двояким. Есенинские стихи Горькому понравились: «Взволновал он меня до спазмы в горле, рыдать хотелось. Помнится, я не мог сказать ему никаких похвал, да он – я думаю – и не нуждался в них… Невольно подумалось, что Сергей Есенин не столько человек, сколько орган, созданный природой исключительно для поэзии, для выражения неисчерпаемой “печали полей”, любви ко всему живому в мире и милосердия, которое – более всего иного – заслужено человеком».
39
Драчены готовятся в печи из смеси молока, яиц и основы, в роли которой может выступать крупа, мука или тертый картофель. Это не запеканка, а толстые рыхлые блины или лепешки. В «Старинной русской хозяйке, ключнице и стряпухе» (1790) приведен вот такой рецепт: «ДРАЧОНА. Разбить в чашку нѣсколько яицъ и сбивши ихъ прибавить туда молока, и масла и опять сбивать, подбавляя по немногу пшеничной или крупичатой муки до тѣхъ поръ, покамѣстъ здѣлается на подобіе блиннаго тѣста. Послѣ чего не много осоля поставить въ печь въ вольной духъ».