Разумеется, все свои разочарования Есенин проецировал на Айседору, отчего отношения между супругами становились все хуже и хуже. Но самое сильное потрясение ожидало Есенина в Нью-Йорке, куда наши путешественники прибыли 1 октября 1922 года. Есенин заготовил приветственную речь, Айседора предвкушала встречу с родиной, а ее менеджер Сол Юрок «зарядил» репортеров, дабы известие о возвращении Босоножки появилось во всех газетах… Но у иммиграционной службы Соединенных Штатов имелись подозрения в отношении супругов, прибывших из Советского Союза, – в них видели большевистских агентов и потому задержали для разбирательства. Сойти на берег Есенин и Дункан смогли только на следующий день, после доскональной проверки их багажа и продолжительного допроса. К счастью, изрядно перенервничавшей Айседоре удалось убедить иммиграционных чиновников в том, что она вернулась на родину для выступлений в разных городах, а не с какими-то иными целями.
Есенина поразили виды Манхэттена и порадовало обилие репортеров и фотографов, вертевшихся вокруг Айседоры. Впору было надеяться на то, что уж здесь-то, в Новом Свете, его чаяния сбудутся. Чаяния сбылись – фотографии Есенина появились во многих газетах, но подпись «русский мужик, муж знаменитой, несравненной, очаровательной танцовщицы Айседоры Дункан» испортила все впечатление. И напрасно Айседора пыталась исправить положение, представляя Есенина публике перед каждым своим выступлением как великого русского поэта, второго после Пушкина. Людям, собравшимся для того, чтобы насладиться танцем Божественной Босоножки, не было никакого дела до русской поэзии и ее творцов. Есенина продолжали воспринимать как «мужа мадам Дункан», и, пожалуй, единственной газетой, попытавшейся оценить его достоинства, стала «Нью-Йорк Уорлд», которая написала, что «муж мадам Дункан, юноша, похожий на мальчика, по своим внешним данным (рост 5 футов 10 дюймов, широкие плечи, узкие бедра и ноги, способные пробежать 100 ярдов за 10 секунд) мог бы стать отличным полузащитником в любой футбольной команде». Совсем не этого ждал наш герой от Америки…
Худа без добра, как известно, не бывает – арест Дункан и Есенина привлек внимание публики, и первые выступления Босоножки в Нью-Йорке прошли при полном аншлаге. В целом американское турне началось хорошо, если не считать очередного разочарования, обрушившегося на нашего героя, но очень скоро Айседора начнет создавать себе проблемы, что называется – на ровном месте, а Есенин последует ее примеру.
В Бостоне публика принимала Айседору прохладно, без восторженных криков и аплодисментов. Раздосадованная Айседора в завершение танца «Славянский марш» сорвала с шеи широкий красный шарф, подняла его над головой и воскликнула: «Он красный! И я тоже! Это цвет жизни и энергии!» Затем Айседора произнесла краткую речь, обличавшую «серых» людей[42].
Шарф был главной деталью сценического одеяния танцовщицы. Таким образом, к «большевистской агитации» добавилось непристойное обнажение на публике. Мэр Бостона запретил выступления Дункан. «Почему меня должно беспокоить, что какая-то часть моего тела обнажена? – говорила репортерам Айседора. – Тело и душа артиста являются инструментами, посредством которых он доносит до зрителей свой замысел! Надо отличать вульгарность от искусства и избавиться от ханжества пуританской морали…»
Солу Юроку удалось успокоить бушевавшие страсти и добиться отмены запрета на выступления, но Айседора, что называется, закусила удила. Появившись перед публикой в следующий раз, она сказала: «Мой менеджер предупредил меня, что я должна быть благоразумной, иначе моим гастролям придет конец. Очень хорошо, пусть будет так! Я вернусь в Москву, где есть водка, музыка, поэзия и танец. И, о да, там есть свобода!» Это заявление благополучно сошло Айседоре с рук, и она смогла продолжить выступления в Чикаго, где никаких эксцессов не устраивала.
Настала очередь Есенина. В январе 1923 года супруги на несколько дней вернулись в Нью-Йорк. Еврейский поэт Мани Лейб Брагинский, переводивший на идиш стихотворения Есенина (сам он был родом из Нежина), пригласил Есенина с Дункан на вечеринку, устроенную в их честь. Есенин взял с собой поэта Вениамина Левина, с которым он познакомился в Москве в 1917 году. Будучи убежденным левым эсером, Левин не пожелал уживаться с большевиками и в 1920 году эмигрировал в Соединенные Штаты.
«Все собрались поглядеть на танцовщицу Изадору и ее мужа, поэта русской революции… – вспоминал Левин. – Собрались выходцы из России, большей частью из Литвы и Польши, рабочие, как-то связанные интересами с литературой. Сам Мани-Лейб, высокий, тонкий, бледный, симпатичный, несомненно, даровитый поэт, и жена его, Рашель, тоже поэтесса, встретили гостей добродушно и радостно…»
42
Максим Горький, «О Сером»: «На земле спорят Красный и Черный. Неутомимая жажда власти над людьми – вот сила Черного. Жестокий, жадный, злой, он распростер над миром свои тяжелые крылья и опутал всю землю холодными тенями страха пред ним. Он хочет, чтобы все люди служили только ему, и, порабощая мир железом, золотом и ложью, он даже бога призывает только затем, чтобы бог утвердил его черную власть над людьми. Сила Красного – его горячее желание видеть жизнь свободной, разумной, красивой. Его мысль всегда горит трепетно и неустанно, освещая тьму жизни яркими огнями красоты, грозным сиянием правды, тихим светом любви. Его мысль зажгла повсюду могучее пламя свободы, и этот огонь радостно и жарко обнимает нашу темную, слепую землю великой мечтой о счастье для всех.
Между Черным и Красным суетливо и робко мечется однообразный маленький Серый. Он любит только жизнь теплую, жизнь сытую, жизнь уютную. Он готов рабски служить всякой силе, только бы она охраняла его сытость и покой… Его душа – трон скользкой жабы; его сердце – вместилище трусливой осторожности».