Высокую, плечистую и несколько мужеподобную Софью нельзя было назвать красавицей. Анатолий Мариенгоф писал, что она «до немыслимости» была похожа на своего деда – только лысины да седой бороды и не хватало. Друживший с Есениным писатель Юрий Либединский описывал Софью Андреевну более комплиментарно: «В облике этой девушки, в округлости ее лица и пронзительно умном взгляде небольших, очень толстовских глаз, в медлительных манерах сказывалась кровь Льва Николаевича. В ее немногословных речах чувствовался ум, образованность, а когда она взглядывала на Сергея, нежная забота светилась в ее светлых глазах. Нетрудно догадаться, что в ее столь явной любви к Сергею присутствовало благородное намерение стать помощницей, другом и опорой писателя». Сравнение фотографий Зинаиды Райх, Айседоры Дункан, Галины Бениславской и Софьи Толстой наталкивает на вывод о том, что пленить Есенина своей красотой Софья не могла, ввиду отсутствия таковой. Но Есенина увлекла идея породниться с семьей великого мыслителя, занимавшего верхнюю строку в иерархии русских писателей, а кроме того, к 1925 году наш герой сильно изменился. «Встреча с замечательным человеком, С. А. Толстой, была для Есенина не “проходным” явлением, – пишет в своих воспоминаниях писатель Николай Никитин, друживший с Есениным в последние годы его жизни. – Любовь Софьи Андреевны к Есенину была нелегкой. Вообще это его последнее сближение было иным, чем его более ранние связи, включая и его роман с Айседорой Дункан. Однажды он сказал мне:
– Сейчас с Соней другое. Совсем не то, что прежде, когда повесничал и хулиганил…
– Но что другое?..
Он махнул рукой, промолчал.
С. А. Толстая была истинная внучка своего деда. Даже обликом своим поразительно напоминала Льва Николаевича. Она была человеком широким, вдумчивым, серьезным, иногда противоречивым, умела пошутить, всегда с толстовской меткостью и остротой разбиралась в людях. Я понимаю, что привлекло Есенина, уже уставшего от своей мятежной и бесшабашной жизни, к Софье Андреевне. Это были действительно уже иные дни, иной период его биографии. В этот период он стремился к иной жизни… Тогда же (1925 г.) было опубликовано большое “программное” стихотворение “Мой путь”. Это был взгляд в будущее и в то же время оглядка на прошлое.
Первая встреча Софьи с нашим героем произошла задолго до знакомства, в 1921 году, когда Софья с друзьями побывала в «Стойле Пегаса» и слушала, как Есенин читал свои стихи. «Меня поразило его чтение, и я очень хорошо его запомнила, – вспоминала Софья. – Но мы не познакомились тогда. Уже после его смерти в своих старых бумагах я нашла этот пропуск на тот вечер и узнала почерк Есенина».
Свое уникальное, можно сказать – исключительное, обаяние Есенин сохранил до последних дней жизни. Отталкивающе он мог выглядеть только в состоянии сильного опьянения, когда темная сторона натуры брала верх над светлой. Но на вечеринке у Бениславской Есенин был таким же, что и в «Стойле Пегаса» в 1921 году. Многие из знакомых нашего героя отмечали, что трезвый Есенин и пьяный Есенин – это два совершенно разных человека, но наиболее убедительным, пожалуй, может служить свидетельство Анны Назаровой, дополненное Галиной Бениславской, поскольку обе они знали Есенина очень хорошо. «Сосновский[48] пишет о Есенине как о скандалисте, хулигане, – начинает заочную полемику Назарова. – Мне искренне жаль вас, т. Сосновский, что вы Есенина знаете только таким – иначе говоря – совсем не знаете. Когда скандалил Есенин? Только пьяный. Никто не помнит и не знает не только скандала, но даже простой ругани у трезвого Есенина *<* Это не надо. (Приписка на полях Г. Бениславской.)>. Характерен один случай. Соня Виноградская, комната которой была рядом с комнатой Гали, устраивала свои именины. Есенин лежал больной, я была с ним целый вечер и хорошо помню его не то грустное, не то задумчивое лицо. В шуме и смехе за стеной трудно было уловить смысл разговора, но долетали отдельные фразы. Один из сотрудников “Бедноты”, Борисов, кому-то доказывал, что Есенин – это “не поэт, а хулиган”, что “его стихи нельзя читать, потому что они просто неприличны”. Я помню, как у меня внутри все похолодело от ужаса, а Есенин только грустно улыбнулся. В комнату врывались пьяные гости, знавшие Есенина (Яна и К.), и я, зная, что Есенину это тяжело, гнала их вон, не совсем деликатно, а Есенин ласково говорил: “Оставьте, Аня, пусть немного побудет она, это ничего!” Знакомый, звавший Яну (она была у нас в комнате), вдруг обозлившись, что она нейдет, закричал, умышленно громко, чтоб слышал Есенин: “Из-за этой сволочи Есенина…” – я с кулаками буквально бросилась к Яне, чтоб она выгнала А., а Яна, пулей вылетев из комнаты, – тут же выставила Ан. за дверь, и когда пришла извиняться перед Есениным, то Есенин опять мягко и спокойно говорил с ней, даже смеялся, говоря, что “все это ерунда”. Я от удивления ничего не понимала, потому что все мы знали, что у Есенина и самолюбие больное, и тронуть его нельзя, и обижался он часто, когда никто и не думал его обидеть **<** И все это было только у пьяного. (Приписка на полях Г. Бениславской.)>. Вино делало его совершенно другим. Злой, придирчивый, с какими-то полузакрытыми бесцветными глазами – он совершенно не был похож на того спокойного, всегда с ласковой улыбкой, Есенина, каким он был трезвый».
48
К слову будь сказано, в 1923 году Лев Сосновский заведовал редакцией газеты «Беднота», когда туда при содействии Анны Назаровой устроилась на работу Галина Бениславская. Это к тому, что Назарова и Бениславская хорошо знали Сосновского. Жизнь Сосновского закончилась плохо – 3 июля 1937 года он был приговорен к расстрелу Военной коллегией Верховного Суда СССР по обвинению во вредительстве и участии в антисоветской троцкистско-террористической организации; в тот же день приговор привели в исполнение.