Постоянная неудовлетворенность собой, ясный ум, заразительная эмоциональность, прекрасная, неподдельная скромность. Талант, масштаб и неповторимость личности — в этом отгадка мастерства. Все другое — мастеровитость.
А как его накопишь — мастерство? Конечно, с годами укрепляется воля, становишься устойчивее, избавляешься от всеядности. Но мне всегда чего-то недостает — живу в постоянном ощущении, что чего-то недоиграла, редко устанавливается внутреннее равновесие. Чем старше становилась, тем больше мучалась от своего несовершенства, тревожней вдумывалась в предостережение одного арбузовского героя: «Когда приходит умение, исчезает душа». Максимализм молодости — так печально не зарыдать над тем, над чем рыдала в двадцать пять. Боюсь житейской полумудрости, «благоразумия», солидности.
Когда я читаю новую пьесу, мой первый вопрос к себе: смогу ли? сыграю ли? И так часто с отчаянием говоришь себе: «Нет».
Есть роли, в которых приходится становиться на цыпочки, тогда неизбежно исчезает свобода и точность, а есть — где существуешь на твердых ногах. Вот тогда и разговариваешь «во весь голос», и пластика раскованна. Открыты все шлюзы — для мысли, для эмоций. Главное становится главным, пустяки — пустяками.
Мои отношения со зрительным залом — это напряженный диалог. Почти сражение. Я стараюсь навязать залу свою музыку. Это происходит совсем не безмятежно, часто в прямом противостоянии. Когда мне кажется, что зал отвечает мне неприятием, во мне возникает ток высокого напряжения, собирается вся воля.
Мне необходимо приобщить зрителя к самому процессу движения чувства, мысли. Тогда и наступают самые главные мгновения актерского счастья — слияния с залом, захваченности единой мыслью, единым чувством. Ведь на этот спектакль зритель пришел сегодня. И я к этому зрителю прихожу только сегодня. Больше мы никогда не встретимся. И когда уходишь со сцены и можешь себе сказать: «Отдала все, что имела. Больше не могу», — это и есть счастье моей профессии. В формулировках не сильна, но, как мне кажется, в сказанном есть некая суть.
Хорошо сыгранный спектакль, премьера, если она веха, — это праздник.
Но в жизни больше будней. Надо копить силы и нести их в театр, на спектакль. До спектакля — готовиться, после — перемалывать свои ошибки. Так день за днем. Ждешь весны, ждешь, когда зазеленеют «эти клейкие листочки». И не заметишь… Опомнишься — а уж вновь заснежены поля…
Наш ответ Чемберлену!
Поверьте мне, что я иногда просто не понимаю, откуда Вы берете пищу для нервов. Ну, иногда, действительно, работа идет трудно и хочется убежать куда глаза глядят. И не только Вам, но и мне, и каждому. Но и тогда мы как-то все справляемся.
А сейчас-то что??! Ведь я всего лишь набросал общий контур спектакля[19]. Сделал это, в общем, легко, не особенно утруждая вас.
Вся эта легкость, правда, была плодом многих моих мучений и продумываний. Нервных репетиций почти не было, только в начале, когда я что-то пытался нащупать.
Вам ли, так долго и хорошо знающей меня, Вам ли не понять то, что я теперь предлагаю?! И Вы прекрасно понимаете, я вижу. Понимаете, может быть, пока не умом, а существом. Вы делаете верный набросок роли. И уже сейчас это смотрится. Но в Вашем характере есть «обязательная программа». Она заключается в том, чтобы в свободное от работы время нагромождать на свою маленькую головку большие трудности. Я уважаю эту Вашу особенность, я знаю ее много лет. Но каждый раз Вам говорю: не заводитесь с полоборота. Особенно когда нету причин. Мы еще никогда не подходили к премьере неподготовленными, а сейчас не сделаем этого тем более, у нас достаточный опыт. Не устраивайте панику на пустом месте.
Даже те наши спектакли, которые Вы любите меньше других, — тоже не были халтурой. Я халтурой не занимаюсь, а работаю очень, очень, очень серьезно. Я до болезненности чувствую ответственность и за себя, и за Вас, и за всех.
Вот почему я улыбаюсь, когда читаю Ваши гневные письма. Пишите мне их почаще, но только для того, чтобы освобождаться от нервов, а не для того, чтобы заводиться дальше.
Я тоже пишу очень много писем, чтобы освобождаться от тревоги.
Но сейчас настоящего повода для тревоги пока нет. Мы художественно живем очень достойно. И это достоинство, я Вас уверяю, мы не потеряем. Вы говорите, что Вам еще многое не ясно по роли. Ну и что? Разве премьера завтра? Вы говорите, что со мной некогда поговорить. Нет, не в этом дело!.. Мы бы нашли уйму времени, но я (и Вы этого не можете не знать) стараюсь избегать словесных дискуссий. Мне кажется, что в «хаосе» репетиции вырастает чувственная истина, а не головная. Пожалуйста, поверьте, что это не самый плохой метод работы. Вместе с тем все ответы на вопросы, которые требует Ваша головка, — Вы получите.