Уважаемая, нет, многоуважаемая Ольга Михайловна!
Надеюсь, Вы веселы и Ваш смех слышат даже пограничники, охраняющие священные рубежи нашего Черного моря. Или Вы в хандре, и тогда даже Ваша подруга видит Ваш затылок, который, кстати, я на наших репетициях вижу чаще, чем Ваши глазки. Но надеюсь, это бывает только на репетициях, а вне их Вы бодрее. Во всяком случае, от всей души желаю Вам здоровья и бодрости (и на репетициях, в частности). Вспоминаю о Вашей последней работе, в общем, с удовольствием. Уехал из Москвы после банкета вообще в хорошем настроении, а потом иногда просачивались и какие-то мрачные мысли, но умеренно. У Вас — море, а у меня было озеро и лес. А в лесу, как это ни странно, мрачные мысли улетучиваются. Потому что все время пытаешься найти белый гриб, а они отчего-то растут не так часто, и надо напрягать внимание. А в озере градусов 11–14, но я каждый день смело влезал в него и наконец простудился и домой ехал на машине больной. Зато, когда приехал, почти выздоровел. Но для окончательного выздоровления еще полежу 2 дня. Думать ни о чем не хочется, запускаю громко музыку и сплю. Надо ведь набраться сил, чтобы с вами со всеми справляться. Ох, какие вы гады, если бы вы знали, — гады, лягушки, крокодилы, змеи. Хотя про лягушек я тут прочел замечательную статью, где было сказано, что лягушки — очень красивые и безобидные. И когда я в лесу их встречал, то смотрел на них с этой точки зрения, и они действительно казались мне очень красивыми. Надо бы где-то прочесть такую книгу про актеров. Сам когда-то такую писал, но выдохся. Ну да ничего, как-нибудь еще повоюю.
Собачка наша от долгой езды на машине очень похудела, и ее все время рвет. Скоро будет готова свекла, и она ее попробует съесть.
Звонил Вам домой, чтобы поточнее узнать Ваш адрес, но никто не подошел, ни Игорь, ни Ваша собачка, ни Галя. Моя собачка лучше вашей, хотя тоже не подходит к телефону. Хотя ей уже 14 лет, то есть около 80.
Ну вот я и рассказал Вам о лягушках, собачках, лесах, озерах и грибах. Потому что лето. А зимой опять будет Дуров, Козаков, Коган[22], Скегина[23], Багинян. Ну и прекрасно. Каждому овощу свой фрукт. Кстати, на Юге всегда очень вкусные груши. Съешьте их штук сто, и мы переименуем Альму в Грушу. И Джон ее будет называть ласково — Грушенька.
Итак, Аграфена Михайловна, до встречи.
(Посмотрите в словаре, что такое узурпатор.)
Был период на Малой Бронной, когда у Анатолия Васильевича подряд выходили театральные шедевры: «Дон Жуан», «Женитьба», «Месяц в деревне», «Брат Алеша»…
Тогда Анатолий Васильевич начал проводить публичные репетиции. Не специально — просто в театр пускали всех Кто бы ни попросился, чуть ли не с улицы, — у Анатолия Васильевича даже мысли не было кому-то не разрешить присутствовать на репетиции. Поэтому и зал, и балкон постоянно были заняты студентами, стажерами и знакомыми актеров, и знакомыми знакомых, и просто любопытными. Как правило, на каждой репетиции бывало по двадцать-сорок человек Люди сидели, даже если процесс был далек от момента, когда актеры начинают что-то на сцене пробовать. И задолго до того, как актеры останутся на сцене без режиссера. Потому что период, когда режиссер все время находится на сцене, — самый существенный в репетициях: вся ответственность лежит на нем одном, своим рассказом и показом он пытается внедрить в актеров свой замысел.
Но актеров, и меня в том числе, раздражало присутствие посторонних людей в зале. Мы даже подтрунивали над Анатолием Васильевичем: мол, сегодня к вам прибыли еще несколько эшелонов. Или: «Прибыл отряд строителей… или уборщиц… Они тоже хотят поприсутствовать!» Он реагировал очень самолюбиво, но мы не унимались. И когда однажды, увидев где-то в задних рядах спящего человека с чемоданом у ног, я сказала: «Ну вот, вокзальное помещение оборудовано, люди отдыхают здесь!» — Анатолий Васильевич очень на меня рассердился.
Но это все были забавы здорового коллектива. Ну такой как бы шуточный скептицизм. Что же, собственно, нами руководило? Почему мы так себя вели? Очевидно, боялись, что на этом ярком фоне талантливо фонтанирующих идей мы перед присутствующей публикой выглядим голыми, как говорила Раневская. И пустыми.
В это же время начали выходить его первые книги. И все же ему не хватало отдачи от зрителей, от читателей. Может быть, поэтому Анатолий Васильевич в то время, помимо репетиционных показов, много публично выступал. Он постоянно призывал меня сторониться житейской суеты, потому что, кроме усталости, мешанины в голове и всякой прочей дребедени, ничего в голове после этого не остается. И вот, как старательная ученица, я начала уже возвращать усвоенное учение учителю: «Анатолий Васильевич, — говорила я ему иногда, — а что это вы „пустились во все тяжкие“? Всякие путешествия, публичные лекции и прочее?» Помню, даже так говорила: «Драмкружок, кружок по фото… Зачем вам это нужно — то в Клин с лекцией о Чехове, то в Союз писателей?»